Мы так не договаривались

Утро выдалось серым. Дождь моросил с рассвета — мелкий, затяжной, — и в окна сочился жидкий, размытый свет. В доме Розали пахло топлёным маслом и свежим хлебом. Каллен уже сидел за столом, обсуждая с сестрой что-то про зимние припасы. Его голос звучал ровно, уютно — брат и сестра, которым всегда было о чём поговорить. Райлен спустился последним. И сразу увидел её. Мия сидела у окна с кружкой чая. Она подняла глаза — и в них не было ни тепла, ни холода. Только спокойствие. Лёгкое, почти невесомое. Он кивнул. Она ответила тем же. Завтрак тянулся медленно. Райлен смотрел на Мию — украдкой, короткими взглядами, — и каждый раз отводил глаза раньше, чем она могла заметить. Её пальцы, обхватившие кружку. Её губы, чуть тронутые чаем. Её плечи… Он помнил, как эти плечи вздрагивали под ним. Помнил, как её дыхание становилось частым и рваным. И не мог думать ни о чём, кроме этого. Когда начали собираться, она вдруг сказала: — Я поеду с вами. Хватит уже гостить. Розали всплеснула руками — «так скоро?» — но Мия только улыбнулась и обняла сестру. Райлен стоял в стороне и смотрел, как она прощается — легко, тепло, — и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Она возвращается. Домой. К нему — или просто домой? Он не знал. Но уже сам факт того, что она будет рядом — в седле, на расстоянии вытянутой руки, — заставлял сердце биться быстрее. Дорога была долгой. Дождь то усиливался, то стихал, и над полями стоял туман. Каллен и Мия ехали рядом — говорили о Розали, о детях, о том, что надо поправить забор у мельницы. Их голоса звучали легко, привычно. Райлен ехал чуть позади. Он смотрел на её спину, на то, как она поправляет капюшон, как откидывает прядь с лица. Ветер доносил до него её запах, знакомый до боли. Он сжимал поводья до побелевших костяшек и заставлял себя смотреть на дорогу. В приют они добрались к вечеру. Дождь кончился. Небо на западе очистилось, и последние лучи солнца пробились сквозь тучи, заливая двор золотом. Каллен сразу ушёл к Мэв. Райлен отвёл коня в конюшню, расседлал, вытер. Руки двигались механически. Мысли были далеко. Он не стал ждать темноты. Просто пошёл — через двор, через калитку, по знакомой тропинке к её дому. Ноги сами несли его. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что скажет. Он вообще не собирался говорить. Дверь открылась до того, как он постучал. Она стояла на пороге. Волосы распущены. Платье слегка расстёгнуто. Она ждала. Смотрела на него — и в этом взгляде не было ни холода, ни притворства. Только голод. Он шагнул через порог. Дверь закрылась. Она толкнула его к стене — резко, сильно, как будто боялась, что он исчезнет. Её ладони легли на его грудь и прижали к дереву. Она опустилась перед ним на колени — одним движением, быстрым и точным. Пальцы уже рвали пряжку ремня, тянули ткань вниз. Он втянул воздух сквозь зубы, когда её губы сомкнулись вокруг него — без предупреждения, без подготовки, жадно. Она не дразнила. Она брала. Глубоко, ритмично, напористо. Её язык знал, что делать. Её пальцы сжимали его бёдра, удерживая на месте. Он запустил ладонь в её волосы — не направляя, просто держась. Голова откинулась назад, дыхание сбилось. Он смотрел на неё — на то, как она двигается, как блестят её губы, как подрагивают ресницы. И чувствовал, как внутри всё скручивается в тугой, горячий узел. — Мия... — выдохнул он предупреждающе. Она не остановилась. Только подняла глаза и посмотрела на него — прямой, властный взгляд. И он понял: она хочет, чтобы он кончил. Сейчас. Так. И он позволил — с громким, сдавленным стоном, чувствуя, как мир рассыпается на куски, как её пальцы всё ещё держат его, как её губы всё ещё на нём. Она отстранилась не сразу. Дала ему прочувствовать всё до последней капли. Потом поднялась — медленно, с тяжёлым, влажным блеском в глазах. Ничего не сказала. Просто взяла его за ворот рубахи и потянула к кровати. Вечер только начинался.