Не наглей, Кочари

Трабзон. Горы. Дом Адиля Кочари. Вечер накануне свадьбы выдался ясным и жарким. За окнами — последние лучи солнца золотили сосновые вершины, а внутри дома уже горели все лампы, пахло корицей, жареной рыбой, сладкой патокой и чем-то неуловимо старым, домашним, от чего щипало в носу и хотелось плакать от счастья. Эсме сидела на расшитых подушках в центре гостиной. Бордовое платье с золотым шитьём облегало её стройную фигуру, волосы — длинные, тёмные, с лёгкой сединой у висков — были распущены и струились по плечам. На ладонях, на тыльной стороне рук, Фадиме только что вывела замысловатые узоры хной — терпкой, пахнущей сухой травой и будущим. Эсме смотрела на свои руки и не верила. Завтра. Завтра она станет женой Адиля Кочари. Официально. При всех. После двадцати лет ада, потерь, амнезии, ссор, битой посуды и бессонных ночей. — Мам, ну улыбнись же! — Элени навела на неё телефон. — Это твоя ночь хны. Ты должна сиять. — Я сияю, — проворчала Эсме, но губы сами растянулись в улыбке, а на глазах выступили слёзы. — Просто мне кажется, что весь Трабзон свалился в этот дом. — Почти весь, — рассмеялась Фадиме, поправляя на Эсме золотую цепочку на шее. — Невестка, терпи. Такая традиция. Должна же ты запомнить эту ночь на всю жизнь. Вокруг на подушках и стульях расположились женщины. Эмине  уже трижды спросила, не холодно ли Эсме, и дважды поправила подушку. Севджан уже успела станцевать с полотенцем на голове и громко крича про хорошего зятя. — Эсме, ты выглядишь как королева! — Севджан взмахнула бокалом. — Адиль не уснет увидев тебя. — Севджан! — шикнула Эмине. — Не говори ерунды. Ильве закатила глаза: — Ну это правда я думаю мой племянник не уснет. И вообще, я рада, что вы наконец-то вместе. — Он тебе в душу смотрит, — тихо сказала Фадиме.  — Я такого Гезепа никогда не видела. Он с ног сбился, готовясь к этой ночи хны. На барабане заигрался — соседи жаловались сказала Ильве.  Женщины рассмеялись. Фериде отставила чашку. — Адиль — хороший человек, — сказала она весомо. — Я видела много дел, много семей. Поверьте, он из тех, кто будет носить её на руках до последнего дня. Эсме почувствовала, как щиплет в носу. Она опустила глаза, разглядывая узоры хны. — Спой нам! — попросила Элени. — Давай, Эсме! — подхватила Севджан. — Покажи, как в старину пели! Эсме подняла голову. Вдохнула. И начала. Она запела просто, по-домашнему.  Голос её — ангельский, чуть хриплый , но чистый, как горный ручей — поплыл по комнате, заполнил углы, проник в каждую щель. Женщины подхватили — кто на подпевках, кто просто кивал в такт. Эмине закрыла глаза. Севджан перестала пить. Ильве положила голову на плечо Фериде. Эсме пела о хне, о свадьбе, о девичьей тоске и женском счастье. О том, как мать провожает дочь, как зажигают свечи, как золото блестит на смуглых руках. Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Где-то за окном крикнула ночная птица. — Святая женщина, — выдохнула Севджан. — У меня мурашки по коже. Эмине молча вытерла глаза кончиком платка. Фадиме открыла было рот, но тут... --- Гром барабанов. Штурм. Сначала было далеко — ритмичный стук, похожий на сердцебиение земли. Потом ближе. Громче. Где-то за дверью кто-то громко крикнул: «Давай, ребята, покажем им!» — Что это? — Эмине вскочила. — Барабан, — Фадиме улыбнулась. — Гезеп. Кто ж ещё. Дверь в дом распахнулась так, что задребезжали стёкла. И в гостиную, громко топая, с весёлыми криками, ворвались мужчины. Впереди — Гезеп. Огромный, с чёрными усами, он колотил в давул с такой силой, что казалось, барабан вот-вот лопнет. Пот с него лил градом, но он улыбался во весь рот и бил, бил, бил — бум-бум-бум-бах! За ним — Исо с зурной. Пронзительные, заводные звуки резали воздух, заставляя ноги сами пускаться в пляс. Оруч — серьёзный, но сегодня он тоже сдался — тряс бубном, не попадая в такт, но с таким энтузиазмом, что это не имело значения. Чакыр — он приспособил кастрюльную крышку и ложку, отбивая ритм с видом профессионального перкуссиониста. И Адиль. Адиль шёл без инструмента. Руки свободны. Чёрная рубашка расстёгнута на три пуговицы, рукава закатаны до локтей. Волосы — волнистые, чуть влажные блестят от пота. Глаза — зелёные, как горные леса после дождя — горят, ищут её. Когда он её находит — они оба замирают на секунду. Гостиная взрывается. — Нападение! — визжит Севджан и хохочет, падая на подушки. — Девочки, держитесь! — кричит Фадиме, но сама уже встаёт и хлопает в ладоши. Мужчины идут по кругу. Гезеп колотит в барабан так, что люстра дрожит. Исо выдаёт такие колена на зурне, что Ильве зажимает уши, но смеётся. Все женщины подхватываются — даже Эмине встаёт и начинает тихонько притопывать. Адиль подходит к Эсме. Она смотрит на него снизу вверх. Сердце колотится где-то в горле. Бордовое платье струится по бёдрам. Хна на руках блестит в свете ламп. — Ты привёл всю банду, Кочари, — шепчет она. — Это традиция, — он наклоняется, едва касаясь губами её уха. Голос низкий, с хрипотцой. — Терпи. — Я тебя убью завтра. — Завтра будет поздно. Мы уже будем муж и жена. Она краснеет. Он выпрямляется, громко объявляет: — По традиции, я должен положить на руки моей невесты золото! Фадиме подаёт бархатную подушечку. На ней — тяжёлый золотой браслет, старинный, с чернью и бирюзой. Адиль берёт его, берёт руку Эсме — медленно, почти торжественно — и надевает браслет ей на запястье, поверх свежей хны. Женщины ахают. Мужчины свистят. Гезеп бьёт в барабан бум! для торжественности. — А теперь поцелуй! — кричит Севджан. — Жених должен поцеловать невесту! Адиль наклоняется. Эсме чувствует запах его кожи — горы, леса, пот, что-то тёплое, родное. Ей хочется поцеловать его самой. Но она отстраняется и говорит тихо, но твёрдо: — Не наглей, Кочари. Гостиная взрывается смехом и улюлюканьем. Элени прячет лицо в ладонях, но сквозь пальцы улыбается. Севджан стонет: «Эсме, ну пожалуйста!» Адиль не настаивает. Вместо этого он наклоняется к её уху и шепчет так, чтобы никто не слышал: — Я что, ещё одного ребёнка прошу, что ли? Эсме вспыхивает. Замахивается — но бьёт его не сильно, скорее ласково, открытой ладонью в грудь. — Кочари! Он хохочет, отступает, поднимает руки вверх. — Да ладно! Поцелую завтра на свадьбе. А сегодня — ночь хны! И музыка гремит с новой силой. --- Танец, вино, взгляды. Час спустя. Все смешалось. Женщины и мужчины танцевали вместе. Гезеп, устав от барабана, пил раку прямо из графина. Исо кружил Фадиме, которая оказалась неожиданно пьяной. Гезеп пытался научить Фериде народным движениям, но прокурор двигалась как солдат на параде — и это было смешно до слёз. Оруч стоял у окна с Элени. Они говорили тихо, о чём-то своём. Элени смеялась, запрокидывая голову. Оруч поправил прядь у неё за ухом. Адиль краем глаза следил за ними, но молчал. Не лезть. Он обещал. Эсме пила раки маленькими глотками. Щёки раскраснелись. Взгляд то и дело находил Адиля. Он танцевал с Фадиме, потом с Элени, потом с Ильве. Каждый раз, когда он проходил мимо, его рука скользила по её талии — случайно? не случайно? — и она задерживала дыхание. Ей казалось, что все видят. Что все знают. Как её тело помнит его губы, его руки, его шёпот в темноте. — Ты сегодня какая-то рассеянная, — заметила Фадиме, наливая ей чай. — Просто устала. — Устала? — Фадиме усмехнулась. — Ты ещё не знаешь, что такое устать. Завтра будет твоя свадьба. Эсме промолчала. В какой-то момент она оглядела комнату. Адиля не было. Сначала она подумала, что он вышел в туалет. Но прошло пять минут, десять. Она заметила, что Гезеп и Исо тоже куда-то исчезли, но они быстро вернулись. Адиля не было. Сердце ёкнуло. — Ты не видела Адиля? — спросила она у Фадиме. — Он, кажется, был здесь где-то. Эсме встала. Ноги сами понесли её к двери. Она вышла. Постояла. Прислушалась. Тишина. Спустилась  — к двери, ведущей в мастерскую. Дверь была приоткрыта. Изнутри — тусклый свет, запах машинного масла, железа, старого дерева и... его. Она толкнула дверь. --- Мастерская. Он сидел на верстаке. Ноги скрещены, руки в карманах. Смотрел на неё с ленивой, хищной улыбкой. — Закрой, — раздался его голос из полумрака. Она закрыла. Щеколда щёлкнула. — Ты зачем ушёл? Там люди… — А ты зачем пришла? — он вышел из тени. Чёрная рубашка расстёгнута на три пуговицы, рукава закатаны, волосы влажные, взгляд тяжёлый.  — Ты обиделся? — Нет. — Тогда что? Он поворачивается. В полумраке его глаза кажутся почти чёрными, но в них — не обида, а что-то другое. Злость пополам с желанием. — Можно было уважительнее отказать при всех, — говорит он низко. — Можно было не врываться с барабаном и не требовать поцелуя, как мальчишка.  — она усмехнулась, но внутри кольнуло сладкое, тёплое. Он медленно идёт к ней. Она не отступает. Когда он подходит вплотную, она упирается спиной в дверь. — Или ты стесняешься меня, Эсме? — его голос — шёпот, горячий, с хрипотцой. — Или тебе не нравится, что все знают — ты моя? — Я не стесняюсь. Я не люблю, когда мной командуют. — А если я не командую? Если я прошу? Она смотрит на его губы. Чуть суховатые, с трещинкой. Без капель воды. Он не пил. Он ждал. — Ты не умеешь просить, Кочари. — Научи. Эсме не ответила. Она отошла к стеллажу с инструментами, провела пальцем по холодному металлу, потом развернулась — и уткнулась прямо в его грудь. Твёрдую, горячую, пахнущую деревом, железом и чем-то глубоким, родным, от чего у неё замирало сердце. Она подняла голову. На её губах расцвела хищная улыбка — та, которую он сам в неё влюбил много лет назад. — Так ты зол, Кочари? — прошептала она хрипло, наполняя голос густой, тягучей похотью. Её ладони легли поверх его рубашки, на грудь. Пальцы медленно провели снизу вверх, собирая ткань, потом резко отпустили. Лёгкий шлепок ткани о кожу прошёлся электрическим разрядом. Она вцепилась в воротник его рубашки и грубо дёрнула вниз, заставляя согнуться. Облизала пересохшие губы, посмотрела прямо в его зелёные глаза, потемневшие от желания. — А разве не очевидно? — сдался он, тяжело выдохнув. Его взгляд упал на её губы в тот самый момент, когда она прикусила нижнюю. Он больше не ждал. Адиль впился в её губы жадно, мгновенно проникая языком внутрь. Провёл по зубам, по нёбу и тут же вступил в яростный поединок за доминирование. Они придумали эту игру двадцать лет назад, в том самом сарае на берегу: когда жизнь разлучала их, когда смерть дышала в затылок, такие поцелуи и горячие, почти яростные ласки возвращали её к жизни. И его тоже. Чувствуя, что постепенно проигрывает этот поцелуй, Эсме прикусила край его языка, рассчитывая хоть немного сбить с него самодовольство. Но в ответ она лишь ощутила, как уголки его губ дрогнули в ухмылке. Чертовски довольной ухмылке. Пытаясь вернуть мысли в нужное русло, она вспомнила, что хотела сказать ему о том, как он смотрел на неё весь вечер, как его рука скользила по её талии каждый раз, когда они танцевали. Но сейчас все слова потеряли смысл. Адиль разжал одну руку, медленно поднял её и одним уверенным движением вытащил заколку из её волос. Густые тёмные пряди тяжёлым водопадом рассыпались по плечам, пахнущие хной и чем-то сладким. Он тихо выдохнул, будто только этого и ждал. Его пальцы скользнули к затылку, зарываясь в мягкие волосы, проходясь по чувствительной коже у основания шеи и выше — медленно, почти лениво. Из груди Эсме невольно вырвался тихий стон облегчения вперемешку с удовольствием. Чёртов манипулятор. Достаточно было одного прикосновения, чтобы заставить забыть о ссоре, о том, что они вообще умели злиться друг на друга. Его сильные, чуть шершавые пальцы накрутили густые локоны на кулак и резко оттянули её голову назад, открывая доступ к тонкой шее. Адиль тут же припал к ней губами — горячо, жадно. Язык слизывал солоноватый вкус её кожи после долгого вечера в душной гостиной, зубы прикусывали чувствительное место за ушком, медленно спускаясь ниже. На левой ключице он, не сдержавшись, оставил отчётливый след, и тихий стон сорвался с её губ. Эсме выгнулась, подаваясь вперёд. Грудь тяжело вздымалась прямо перед его лицом. Свободной рукой Адиль стянул лямку её бордового платья, оголив упругую левую грудь, и сразу приник к ней горячим ртом. Язык выводил влажные круги вокруг напряжённого соска, едва касаясь, дразня, мучая. Он знал её слишком хорошо — знал, как довести до дрожи в коленях. Не прошло и минуты, как она уже хныкала, пытаясь податься ближе, подставить чувствительный бугорок прямо к его губам. Но Адиль продолжал издеваться — язык был слишком близко и одновременно мучительно далеко. Как хищник, круживший вокруг добычи и ждущий, когда та сдастся сама. И она сдалась. — Адиль… пожалуйста… — выдохнула Эсме прерывисто, выгибаясь ещё сильнее. Бёдра сами толкнулись вперёд, прижимаясь к его твёрдому стояку, и она громко, отчаянно всхлипнула от желания, которое уже полностью захлестнуло её. Он наконец провёл горячим, влажным языком прямо по затвердевшему соску и нежно, но требовательно прикусил его зубами. Эсме громко застонала, выгнувшись дугой. Звук получился низким, дрожащим, совершенно неприличным. В этот момент ей было абсолютно плевать, кто там остался в доме. Пусть весь Трабзон слышит, как она стонет для своего мужчины. Её тело пылало. Между ног уже давно было мокро и горячо, и каждая клеточка требовала его, только его. Адиль медленно спустился ниже, оставляя на её коже цепочку влажных, жадных поцелуев. Его губы и язык скользили по рёбрам, словно он пересчитывал их каждым новым поцелуем, опускаясь к плоскому, подрагивающему животу. Каждый поцелуй оставлял лёгкий след прохлады на разгорячённой коже. Когда он добрался до края платья, то зацепил ткань зубами и медленно… мучительно медленно потянул её вверх вместе с бельём, прикусывая выступающую тазовую косточку — то самое место, от которого он каждый раз терял голову, когда оказывался перед ней на коленях. Эсме всхлипнула, пальцы сильнее впились в его волосы. — Адиль… — вырвалось у неё хрипло. Она зарылась обеими руками в его волнистые, мягкие волосы, сминая их, путая, прижимая его лицо ближе к своему телу. Ей хотелось чувствовать его дыхание, его губы, его зубы везде. Адиль стянул платье и бельё до самых щиколоток одним резким движением, и она приподняла поочерёдно ноги, чтобы полностью освободиться от мешающей ткани. Его сильные, грубоватые пальцы вернулись к источнику жара. Он провёл двумя пальцами между набухших, скользких половых губ, собирая густую влагу её возбуждения. Медленно, наслаждаясь каждым миллиметром. Эсме дрожала. Её бёдра инстинктивно раздвинулись шире, открываясь ему ещё больше. Она была уже такой мокрой, что его пальцы легко скользили, дразня вход, едва заходя внутрь и тут же выходя, размазывая её сок по клитору. От каждого движения его пальцев по её телу пробегали электрические разряды. Она тяжело дышала, грудь вздымалась, соски стояли твёрдыми пиками, а внутри всё сжималось в сладкой, мучительной пустоте, требуя, чтобы он заполнил её немедленно. — Иди сюда… — выдохнула она и резко потянула его вверх. Он поднялся, проводя ладонями по её плечам, стягивая лямки платья вниз по рукам, цепляя ткань, которая собралась гармошкой где-то на талии. Прямо посмотрел в её потемневшие, практически чёрные от возбуждения глаза и сжал обе груди в ладонях, большими пальцами проводя по чувствительным соскам. Эсме тяжело дышала, глядя на него снизу вверх. — Нечестно… — выдохнула она перед тем, как снова впиться в его губы. — На тебе до сих пор слишком много одежды. Пока они целовались жадно и мокро, её пальцы беспорядочно дёргали пуговицы его рубашки. На последней она раздражённо выругалась, что заставило Адиля улыбнуться ей в губы. Он накрыл её руки своими и одним лёгким движением расстегнул остальные. Эсме почти сорвала с него рубашку, не заботясь о пуговицах, и стянула её с широких плеч. Всё это время его пальцы продолжали ласкать её — скользили между ног, дразнили клитор, входили лишь кончиком внутрь и тут же уходили, не давая того, чего она так отчаянно хотела. — Ты гад, Адиль… — простонала она возмущённо, когда он в очередной раз убрал пальцы именно в тот момент, когда она была уже на грани. — Всего лишь наказываю, чтобы ты не отказывала мне, моя дорогая, — Адиль хищно усмехнулся, чмокнул её в кончик носа и одним резким движением расстегнул свои брюки вместе с бельём. Его член тяжело пружинил, а головка блестела от предэякулята. — Ты невозможен… Ах! — выдохнула Эсме, когда Адиль подхватил её за бедро, высоко поднимая одну ногу, и резко вошёл в неё на всю длину — глубоко, заполняя полностью. Она ощутила, как горячая плоть раздвигает её стенки, и громко застонала от внезапного, острого удовольствия. Адиль зарычал, чувствуя, как она жадно пульсирует вокруг него. С каждым толчком он наращивал темп, становясь всё жёстче. Когда он слегка изменил угол и закинул её ногу ещё выше, головка начала биться точно в самую чувствительную точку внутри. Эсме всхлипнула, запрокинула голову и с громким стуком ударилась затылком о стену. Адиль мгновенно замер и потянулся ладонью к месту удара, нежно погладив. — Стены — зло, да? — хрипло усмехнулся он, замедлив темп внутри неё. — Не останавливайся… — почти умоляюще выдохнула она и сама резко толкнулась ему навстречу, насаживаясь глубже. Адиль зарычал, опустил её ногу, развернул удивлённую Эсме спиной к себе и прижал к верстаку. Она прогнулась в спине, упираясь руками в холодный металл, и демонстрируя идеальную линию своей точёной фигуры. Не в силах больше сдерживаться, он вошёл в неё снова, вырывая новый гортанный вскрик. Одной рукой Адиль крепко сжал её грудь, второй — сминал платье, притягивая её за него и вколачиваясь в неё всё сильнее. Его горячее, тяжёлое тело прижалось к её спине, бёдра звучно шлёпали о её упругие ягодицы в изнурительно бешеном ритме. — Вот так… хорошая моя, — шептал он ей прямо в ухо, ускоряясь ещё сильнее. Его пальцы скользнули вниз и нашли набухший клитор. Эсме застонала ещё громче, не сдерживаясь, переходя на крик. Внутри всё туго скрутилось, мышцы начали судорожно сжиматься вокруг его члена. Оргазм накрыл её мощной волной — ноги задрожали, колени подогнулись, и если бы не крепкие руки мужа, она точно рухнула бы. Адиль продолжал толкаться в неё, наслаждаясь её финалом. Ещё несколько глубоких, резких толчков — и он с низким, протяжным стоном кончил сам, заполняя её до последней капли. Губы прижались к её шее, целуя и покусывая чувствительную кожу, пока последние судороги удовольствия не отпустили обоих. Они замерли, тяжело дыша. Адиль так и остался внутри неё, крепко по-собственнически обнимая, пока их тела медленно приходили в себя. — Думаешь, они догадываются, чем мы тут занимаемся? — всё ещё переводя дыхание, спросила Эсме, вспоминая о гостях наверху. — А тебя это так волнует? — Адиль нехотя вышел из неё, нагнулся за своей рубашкой и подал ей, чтобы вытереться. — Уже пытаешься убежать от меня? — Кочари, я, конечно, знала, что ты не хочешь меня потерят, когда решила выйти за тебя… но чтобы настолько? — она тихо рассмеялась, поправляя платье, и чмокнула его в щёку. — Объясни мне, зачем мне сбегать от собственной свадьбы, когда у меня под боком Элени и ее отец? — Не подлизывайся, Эсме, — хмыкнул он, застёгивая брюки. Он помог ей поправить волосы, стёр следы помады со своей шеи и с её подбородка. — Знаешь, о чём я думал сегодня? — спросил он, прижимая её к себе. — О чём? — О том, что мы потеряли двадцать лет. И что я не хочу терять больше ни секунды. — Он помолчал, потом добавил: — Эсме, давай сделаем ещё одного ребёнка. Она подняла голову, посмотрела на него. — Ты серьёзно? Прямо сейчас? Не наглей, Кочари. — Не сейчас. Но в ближайшее время. Я хочу, чтобы в этом доме снова был детский смех. Хочу смотреть, как ты гладишь живот и будешь петь песню. Хочу держать на руках маленькую девочку с твоими глазами. — А если мальчика? — Мальчика тоже. Хоть десятерых. Она усмехнулась, ударила его в грудь. — Кочари, ты ненормальный. — Твоя безумная любовь делает меня таким. Он поцеловал её в лоб, потом взял за руку. — Пойдём. А то хватятся. Они вышли из мастерской. Луна уже ушла за тучи. В доме горел свет, доносилась приглушённая музыка. — Иди первая, — шепнул он. — Я через минуту. Эсме вошла в гостиную. Севджан спала на подушках, обняв графин. Эмине поправляла на ней плед. Фадиме и Исо о чём-то шептались. Гезеп похрапывал на стуле. Оруч и Элени сидели в углу, держась за руки, и никто на них не смотрел. Фадиме подняла голову: — Где ты была? — Выйти воздух подышать, — сказала Эсме. — Ага, — усмехнулась Фадиме, но не стала лезть. Все были полубухие, всем было всё равно. Завтра большой день. Адиль зашёл через минуту. Сел рядом, взял бокал раки, сделал вид, что очень занят. Эсме почувствовала, как его рука нашла её колено под столом. Она не отдёрнула. Он наклонился к её уху и прошептал: — Я же говорил. Никто не заметил. Она повернула голову, посмотрела на него. Улыбнулась. — Ты невыносим, Кочари. — А ты — никуда не убежишь. Завтра. Уже завтра. Он чмокнул её в щёку — быстро, целомудренно, при всех. Эмине улыбнулась. Фадиме отвернулась. Севджан всхрапнула и перевернулась на другой бок. Эсме заснула в эту ночь с бабочками в животе. И снилось ей море. И зелёные глаза. И его шёпот: «Никто не заметил».