Обратная сторона

Тьма пришла. Сначала — с боков. Чёрные нити, тонкие, как паутина, поползли по краям бесконечного белого пространства. Кацуки заметил их не сразу — он всё ещё стоял на коленях, сжимая пальцами ткань на груди, и пытался выровнять дыхание. — Что за… — начал он, поднимая голову. Белое сжималось. Тьма наступала быстро — слишком быстро. Стены пустоты схлопывались, как будто кто-то затягивал мешок. Кацуки вскочил на ноги, но поздно. Белый свет моргнул последний раз — и погас. КОНЕЦ! Всё стало чёрным. А потом он провалился. Нет пола под ногами. Нет верха. Низ — где-то далеко, но тоже отсутствует. Просто падение. Бесконечное. Беззвучное. Кацуки, закричал, но звук утонул в пустоте. Он дёрнулся, взмахнул руками, пытаясь за что-то ухватиться. Пальцы сжались в воздухе — пусто. Он вытянул руку вперёд, как утопающий, хватающийся за соломинку. Ничего. Тьма сжималась со всех сторон, затягивала, давила на грудь, на горло. Кацуки чувствовал, как сознание отключается — не рывком, плавно. «Это конец?» — успел подумать он. Глаза закрылись. Тьма проглотила его целиком. И он провалился в бездну. --- Где-то далеко пиликал прибор. Равномерно. Навязчиво. Пип-пип-пип. Кацуки хотел сказать этому прибору, чтобы заткнулся, но язык не слушался. Всё тело было тяжёлым, ватным, будто его выжали и разложили на части, а потом собрали неправильно. «Опять воспоминание», — подумал он с усталостью. Такой тяжёлой, что не хотелось даже злиться. «Сейчас я открою глаза, и будет новое событие. И я снова буду кем-то другим. И Деку снова будет…» Он не договорил. Потому что, когда он открыл глаза, перед ним был потолок. Белый. Не бесконечный. С плиткой. С лампой дневного света, которая мерно гудела. Кацуки моргнул. Раз. Второй. Потолок не исчезал. Справа пиликал прибор — маленький экран с зелёной линией, которая прыгала в такт сердцебиению. ЭКГ, кажется. Кацуки видел такие в больницах. Слева — тепло. Он опустил взгляд. Зелёная шевелюра. Растрёпанные волосы, разметавшиеся по больничной простыне. Голова, склонённая на сложенные руки, лежащие на краю кровати. Веснушки — бледные, уставшие, но всё равно заметные. Деку. Спит. Сидя на стуле. Сжимает его, Кацуки, пальцы левой руки в своих — обеими ладонями, бережно, как что-то очень хрупкое. Кацуки замер. Он смотрел на эти зелёные волосы, на веснушки, на длинные ресницы, дрожащие во сне. И внутри, где ещё минуту назад была только боль и усталость, разлилось что-то тёплое. Не взрывное. Не громкое. Тихая волна, от которой защипало в глазах. «Живой», — понял Кацуки. Он живой. Настоящий. Не тот, который летел вниз. Не тот, который стоял с пустыми глазами. Не тот, которого я убил. Просто Деку. Мой Деку. Появилось желание. Странное, необъяснимое, незнакомое. Не взорвать. Не оттолкнуть. Не закричать «убери руки». Погладить. Эти непослушные зелёные волосы. Растормошить. Убедиться, что он настоящий. Кацуки медленно поднял правую руку. Та дрожала — после всего. После всех воспоминаний. После всех смертей. После всех «если бы». Пальцы коснулись зелёных волос. Мягкие. Тёплые. Живые. Кацуки провёл по ним один раз. Второй. Третий. Изуку дрогнул. Шевельнулся. Поднял голову, сонно моргая, ещё не понимая, что происходит. А потом увидел открытые глаза Кацуки. — Каччан? — выдохнул он. Голос сел, сорвался. — Ты… ты очнулся? Кацуки смотрел на него. На живого, настоящего, невредимого Деку. С блокнота, наверное, в рюкзаке. С дурацкой улыбкой, которая сейчас расползалась на лице вместе со слезами. — Ты был три дня без сознания! — Изуку вскочил, чуть не опрокинув стул. — Я думал… мы думали… причуда оказалась сильнее, чем предполагали, и исцеляющая девочка сказала, что всё зависит от тебя, и я… — Деку, — перебил Кацуки. Голос был хриплым, слабым, но живым. Изуку замер. — Ты… ты как? — спросил он осторожно. — Что-то болит? Голова? Я сейчас позову медсестру! — Он развернулся к двери. — Только скажи, я… — Стой. Слово прозвучало тихо. Но Изуку застыл на месте, как вкопанный. Обернулся. Кацуки смотрел на него несколько секунд. В голове всё ещё крутились обрывки того, что он пережил. Юдай. Тетрадь в пруду. Кровь на асфальте. Пустые зелёные глаза. Свои собственные руки, которые не могли остановиться. И это чувство — когда ты говоришь тому, кого любил, прыгнуть с крыши. — Иди сюда, — сказал Кацуки. Тихо. Почему-то без обычной грубости. Изуку моргнул, но послушался. Сделал шаг назад, к кровати. — Каччан? Ты точно в порядке? Может, всё-таки позвать… Кацуки протянул руку. Левую, которую Изуку сжимал во сне. Схватил его за запястье. Дёрнул на себя — насколько хватило сил. Изуку не удержался, наклонился, почти упал на койку, растерянно глядя в красные глаза напротив. — Не уходи, — сказал Кацуки. Голос дрогнул, но он не стал его прятать. Не стал маскировать взрывом или грубостью. — Просто постой здесь. Я… — Он сглотнул. — Я насмотрелся, как ты умираешь. Изуку замер. Секунду. Другую. А потом его лицо смялось — и он расплакался. Тихо, беззвучно, закрыв лицо ладонями. Плечи тряслись. Кацуки не убрал руку. Оставил на запястье. Чувствовал пульс — живой, быстрый, настоящий. — Идиот, — прошептал он. Впервые без злости. — Тоже мне, герой. Ревёшь как девчонка. Изуку засмеялся сквозь слёзы. — А ты… ты волосы мне гладил. Каччан, ты в своём уме? Кацуки отдёрнул руку, но не сильно. Оставил лежать рядом. — Заткнись, Деку. И позови уже медсестру. Голова болит. Изуку кивнул, вытер лицо рукавом. Только сейчас это был не сон. Настоящий Деку. Живой. Он побежал к двери, уже крича в коридор: — Очнулся! Бакуго очнулся! Кацуки остался лежать на больничной койке, глядя в белый потолок. Не бесконечный. Просто потолок. Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. «Я дома», — подумал он. И почему-то это не звучало как поражение. Он ещё не знал, что скажет Деку. Как будет смотреть на него теперь. Как объяснит, почему три дня не мог проснуться. И нужно ли объяснять вообще. Но он знал одно. Никакой Юдай. Никакой Деку-злодей. Никакой Деку, падающий с крыши. Только этот — дурак, ревущий и смеющийся одновременно, — был настоящим. И Кацуки больше никогда не позволит себе сказать ему прыгнуть. Даже если внутри будет кто-то, кто попытается заставить.