Обратная сторона

Выписали Кацуки через четыре дня. Врачи сказали — причуда злодея полностью вышла из организма, побочных эффектов не ожидается. Исцеляющая девочка покачала головой и велела ещё неделю не перегружать ладони. Айзава-сенсей пришёл, молча кивнул и сказал: «В понедельник жду на тренировке». Без лишних эмоций. Кацуки оценил. Киришима принёс мангу и чипсы. Каминари — дурацкую открытку с надписью «Скорей выздоравливай, взрывной!». Кацуки послал их обоих, но мангу оставил. Чипсы тоже. Деку был рядом всё это время. Он уходил только ночевать — соседи по общежитию заставили, сказали, что ему самому нужен отдых. Но каждое утро, когда Кацуки открывал глаза, зелёная шевелюра уже лежала на краю кровати. Кацуки не прогонял. Они почти не говорили. Кацуки — о том, что видел. Изуку — о том, что пережил здесь, пока Кацуки был без сознания. Говорили о еде, о погоде, об учёбе. Обычные слова, которые после всего, что было, казались почти священными. Но в последний вечер, перед выпиской, Кацуки всё-таки сказал. — Деку. Изуку поднял голову от телефона — он листал ленту новостей, проверял, не появились ли новые злодеи. — М? — Тот блокнот. В пруду. Изуку замер. Палец застыл над экраном. — Я… — Кацуки отвернулся к окну. За ним уже темнело — осенние сумерки, жёлтые фонари. — Я помню это. Не как в том воспоминании. Своё. Настоящее. Изуку молчал. — Я помню, как поджёг его. Как выбросил. Как сказал тебе прыгнуть. — Голос Кацуки стал тише, но не потерял своей резкости. Он говорил, как выплёвывал слова — быстро, жёстко, чтобы не передумать. — И я помню, как ты не прыгнул. Как ты выжил. Как поступил в Юэй. Как стал кем-то, с кем я… Он замолчал. Изуку ждал. — Я не извиняюсь, — сказал Кацуки, всё ещё глядя в окно. — Не жди. Я не умею. Но я хочу, чтобы ты знал. Он повернулся. Посмотрел прямо в зелёные глаза — живые, блестящие, с влагой, которую Изуку не скрывал. Уже не скрывал. — Я не хотел тебя терять. Ни тогда. Ни сейчас. Никогда. Изуку шмыгнул носом. Потом — улыбнулся. Та же дурацкая, открытая, детская улыбка, которую Кацуки видел тысячи раз. — Я знаю, Каччан, — сказал он. — Я всегда знал. Кацуки скривился. — Не называй меня так. — Буркнул он, но оба знали, что эти слова были сказаны не всерьёз, и он хочет слышать это всегда. Улыбка Изуку, не пропала. — Идём, — сказал Кацуки, поднимаясь с кровати. Он надел куртку. — Надоело здесь. Кофе хочешь? Изуку моргнул. — Ты… ты предлагаешь куда-то пойти вместе? — Не хочешь — как хочешь. — Хочу! — Изуку вскочил, чуть не споткнувшись о рюкзак. — Конечно, хочу. Они вышли из больницы втроём. Кацуки и Изуку — и странная тишина между ними, которая больше не была пустой. Она была наполнена тем, что не нуждалось в словах. На улице моросил дождь. Изуку открыл зонт — дурацкий, ярко-зелёный, — и поднял его над ними обоими. — Ты серьёзно будешь делить на двоих этот веер? — возмутился Кацуки. — Но у тебя нет зонта, Каччан. — Я не сломал ногу, могу бежать. — Но ты простыл, врачи сказали… — Заткнись, Деку. Он шагнул под зонт. Изуку улыбнулся. Они пошли в сторону круглосуточной кофейни — той, где подавали рисовые шарики и кофе с корицей. Той, куда Кацуки раньше ходил один. Теперь — не один. Где-то на полпути Кацуки выдохнул. Медленно, глубоко, как после долгого ныряния. Воспоминания никуда не делись. Юдай, Деку-злодей, крыша, кровь на асфальте, пустые зелёные глаза — всё это осталось внутри. Заживёт ли когда-нибудь — неизвестно. Но Кацуки не пытался это забыть. Потому что помнить означало — не повторить. — Эй, Деку. — М? — Твоя обувь промокла. Изуку посмотрел вниз — красные кроссовки, которые он носил с двенадцати лет. Старые, но любимые. — Да, наверное. Но ничего. — Купим тебе новые, — сказал Кацуки, не глядя на него. — В субботу. В торговом центре. Изуку споткнулся уже по-настоящему. Кацуки схватил его за капюшон, не давая упасть лицом в лужу. — Ты… ты хочешь пойти со мной за обувью? — Изуку выглядел так, будто ему только что объявили, что он принят в десятку лучших героев. — Не радуйся, — огрызнулся Кацуки. — Просто у тебя вкуса нет. Если не присмотреть, купишь что-то зелёное. — А что плохого в зелёном? — Всё. Изуку рассмеялся. Звонко, громко, во весь голос. Кацуки отдёрнул руку, сунул в карман, ускорил шаг. Но в груди было тепло. Не взрывное — то самое, тихое, которое он пытался не замечать все эти годы. Оно больше не пряталось. Они свернули за угол. Кофейня светилась жёлтым в конце улицы. Дождь усилился, барабаня по зонту, но Кацуки не бежал. Изуку шёл рядом. Обычный вечер. Двое парней. Один зонт на двоих. Кацуки Бакуго и Изуку Мидория. Просто — живы. Просто — вместе. — Деку, — сказал Кацуки перед самой дверью. — М? — Следующая тетрадь, которую нарисуешь. Я хочу посмотреть. Изуку замер на пороге. Зонт качнулся, стряхивая капли. Потом он улыбнулся — и в этой улыбке было всё. И прощение, которого Кацуки не просил. И надежда, которую он не заслужил. И обещание, которое не требовало слов. — Хорошо, Каччан, — сказал Изуку. — Я нарисую тебя настоящим героем. Кацуки фыркнул и толкнул дверь. — Я и так настоящий, придурок. Дверь кофейни закрылась за ними, отрезая холод и дождь. Внутри пахло корицей, кофе и чем-то ещё — тем, ради чего стоило просыпаться. Даже после всех неприятных, альтернативных развитий событий.

КОНЕЦ!