Пожалуйста, (не) будь нежен / Please (don't) be gentle

Ванитас любил считать себя человеком практичным. Ему нравилось думать, что он довольно ловко справляется с неожиданными ситуациями, что способен адекватно реагировать на любые сюрпризы, возникающие на его пути. В жизни у него была одна цель, и она была столь же незыблемой, сколь и всепоглощающей. Ему не нужно было думать ни о чём другом, да он и не хотел — потому что ничто иное не имело значения. Ни для него. И вообще никакого. Он верил в это долгое время — вплоть до этого самого момента, когда сидел неподвижно на своём привычном месте на крыше, и щека всё ещё горела, несмотря на холод. Горела там, куда его поцеловал Ной. Ной. Поцеловал. Его. Всего лишь в щёку, но всё же! И он отнёсся к этому так непринуждённо! Это была просто очередная обычная ночь. Ной присоединился к нему на крыше после того, как они вернулись в гостиницу. Оба вымотались за ночь, потраченную на погоню за носителем проклятия и его исцеление. Ной быстро уставал, так что Ванитас не ждал, что он продержится долго. Он знал, что они посидят, обсуждая события ночи, поболтают до тех пор, пока веки Ноя не начнут слипаться, а Ванитас не сделает замечание, что ему пора в постель, пока он не свалился с крыши, — и тогда он пойдёт спать, и на этом всё закончится. Ной не должен был наклоняться через разделявшее их небольшое пространство. Не должен был оставлять на щеке Ванитаса сонное прикосновение губ, прежде чем подняться с отяжелевшим от сна телом и спуститься вниз, в их общую комнату. А Ванитас не должен был застыть на месте, сам не зная на сколько, пытаясь собрать осколки собственного раздробленного разума, в то время как поцелуй Ноя прожигал дыру у него на щеке. Возможно, это ничего не значило. Скорее всего, действительно ничего не значило — Ной был в полусне, он просто не думал. Это делало бы его действия подсознательными. Импульсивными. Инстинктивными. Но тогда почему его инстинктом было поцеловать Ванитаса на ночь? Он не мог понять, что чувствует. Ему следовало бы это ненавидеть. Его должно было бы переполнять отвращение при мысли, что Ной — да кто угодно — осмелился проявить по отношению к нему такую беспечную близость. Ему следовало бы растереть щеку основанием ладони и лечь спать, словно ничего не случилось. Ной всё равно, скорее всего, слишком устал, чтобы это запомнить. Вместо этого он оставался максимально неподвижным, позволяя поцелую жечь — и почти наслаждаясь этим ощущением. Словно что-то настолько хорошее заслуживало того, чтобы причинять боль. Должно быть, он тоже вымотался — только так и можно объяснить такую реакцию. Да… усталость. Вот в чём дело. Единственное разумное объяснение. Ванитас покачал головой, и жжение утихло, оставив после себя лишь тепло на щеках, которое, несмотря на холод, упрямо не проходило. — Глупо… — бросил он слово на ветер; кому оно предназначалось — себе или Ною, — он и сам не знал. Он покинул крышу и лёг спать, намереваясь сделать вид, что этого никогда не случалось, и моля Бога, чтобы Ной поступил так же. … Его блестящий план продержался около дня. На следующее утро Ной ничем не отличался от обычного, хотя это было трудно понять, учитывая, что Ванитас прилагал сознательные усилия, чтобы на него не смотреть. Он поспешно вышел из комнаты, едва вспомнив о том, чтобы торопливо попрощаться с Ноем, который, как всегда, не спешил собираться. Честно говоря, как Ванитас вообще должен был хоть что-то успеть, пока Ной копался в спальне и ванной? Он занимал так много места. Серьёзно, кто дал ему право быть таким высоким? И плечи у него были слишком широкими — он заполнял собой весь дверной проём, когда проходил сквозь него. А ещё он вечно копался с одеждой! Он мог просто стоять у своей кровати, совершенно без рубашки, целую вечность, раскладывая вещи. Не то чтобы Ванитас имел привычку наблюдать за тем, как Ной одевается, но они жили вместе уже достаточно долго, так что Ванитас просто это заметил. Он никогда не глазел. Разумеется, нет. Не важно, насколько рельефными были мышцы Ноя или как красиво выглядели его волосы сразу после душа — влажные, растрёпанные, завивающиеся белоснежными прядями вокруг лица и ушей, пока сохли на прохладном утреннем воздухе. Не важно, как блестела на свету восходящего солнца влажная кожа на его плечах, и — И всё это не имело значения, потому что Ванитасу было всё равно. Ему было всё равно и до поцелуя, и сейчас — тем более. Он не смотрел раньше, и единственная причина, по которой он украдкой поглядывал на Ноя всё утро, заключалась в попытке оценить поведение вампира. Ванитас провёл день, патрулируя Париж под видом поисков следов носителей проклятия. Это было совершенно не нужно (в последнее время он получал почти всю информацию от Данте и графа Орлока) и ужасно неэффективно. Как бы он ни старался, как бы пристально ни вглядывался в прохожих (возможно, он выглядел жутковато — ему было всё равно), он не мог перестать думать о Ное. Щека всё ещё горела — и, возможно, это было просто солнце, обжигающее кожу, пока он сидел и хмурился на крыше, но этого было достаточно, чтобы напомнить ему о поцелуе. А помнил ли Ной? Сегодня утром он действительно вёл себя обычно. Если бы Ной поцеловал его не думая, а потом вспомнил об этом утром, то наверняка бы смутился и стал извиняться? Поцелуй в щёку не обязательно должен что-то значить, но это было бесспорно фамильярно и неуютно-интимно, учитывая реальность их отношений. Они были в лучшем случае коллегами. Да, возможно, они слегка сблизились, но так всегда бывает, когда долго сражаешься плечом к плечу. Они спасали друг другу жизнь бесчисленное количество раз — конечно, после всего этого они перешли от откровенной неприязни к некоторому подобию уважения. Ной, возможно, даже считал его к этому моменту другом, хотя Ванитасу нужно было где-то проводить границу. При всём при этом они не были настолько близки для столь интимного жеста. Это было совершенно непрофессионально. Не говоря уже о том, что оба были мужчинами — хотя это был скорее вопрос общественных норм, а не личного отношения. То, что Ной мужчина, не было проблемой. Проблема была в том, что Ной — это Ной. И да, Ванитас отдавал себе отчёт в своём влечении к мужчинам. Его это никогда не беспокоило, но только потому, что он всё равно не собирался по-настоящему искать любовь. Он не преувеличивал, когда сказал Ною, что никогда не сможет полюбить того, кто достаточно глуп, чтобы полюбить его в ответ. Поэтому он и играл с Жанной — она, может быть, наивна, но для этого слишком умна. Ной же был ещё наивнее — возможно, самый наивный человек, которого Ванитас когда-либо встречал или когда-либо встретит, — но он уже показал, что способен на замечательную проницательность (когда действительно понимал, что происходит). Поэтому ни за что на свете он не задумывал этот поцелуй как романтический жест. О боже, а что, если это было намерено? Ванитас не позволял себе всерьёз рассматривать возможность того, что Ной испытывает к нему романтические чувства, но что, если всё дело было в этом? Что, если Ной, с пониженными от усталости запретами, действовал по какому-то глубинному желанию — и поэтому поцеловал его? Нет. Невозможно. Просто невозможно. Разумеется, нет. Ной был излишне ласковым человеком, чьим главным источником общения в детстве была девушка, которая, очевидно, была влюблена в него всю свою жизнь. Его представления о социально приемлемом уровне нежности были совершенно искажены. И всё же Ванитас не мог избавиться от этой мысли. Она преследовала его всю дорогу домой. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, так что Ванитасу скоро придётся перестать списывать жжение в щеках на внешние факторы. Оставалось одно — просто выяснить всё с Ноем. Ванитас спросит этого глупого вампира, зачем он это сделал, Ной покраснеет и бормотнёт какое-нибудь оправдание, которое всё полностью объяснит, и Ванитас сможет и дальше оставаться совершенно невозмутимым. Да, невозмутимым. Потому что ему было всё равно. Ванитас не имел дела с чувствами. А даже если бы и имел, он уж точно не стал бы связываться с таким, как Ной. Ной был... Ну, он был... Он был Ноем. Он был бесспорно хорошим человеком. Ванитас был полной противоположностью. Свет в их спальне горел, когда Ванитас наконец добрался до крыши гостиницы. Сквозь открытое окно он услышал голос Ноя. Наверное, разговаривает с этим проклятым котом. Мурр в целом не был помехой, но Ванитас спотыкался о него слишком много раз, чтобы не злиться. Он глубоко вздохнул. Не будет же он стоять и переживать на крыше, как какой-то трус, из-за поцелуя в щёку. — Ванитас! А вот и ты. Тебя не было так долго, что я уже начал думать, будто ты сбежал насовсем. — Ной заметил его, как только Ванитас шагнул в окно. Он стоял у двери, держась за ручку, выпуская Мурра из комнаты. Когда кот ушёл, Ной закрыл дверь. — Да-да, преувеличивай. — Ванитас пытался держаться непринуждённо, но в спешке вернуться и решить эту проблему он забыл одну фундаментальную вещь: как завести этот разговор. Как сказать об этом так, чтобы это не прозвучало так, будто он думал об этом весь день? — Ной... — Прости меня за вчерашнюю ночь. Ванитас замер. Всё, что он смог выдавить из себя — растерянное: «Чего?» — Вчера ночью, когда я тебя поцеловал, — клянусь, я просто устал и правда не думал о том, что делаю. — Ной сжимал ладони, его лицо было сама вина. Значит, он об этом думал. — Сегодня утром я понял, что, вероятно, доставил тебе неудобство. — О боже, теперь он принялся сбивчиво оправдываться. — И я просто хотел сказать, что мне жаль. — По щекам Ноя медленно разливался румянец, и он довольно явно избегал зрительного контакта. Ему было искренне жаль. Он действительно чувствовал вину за то, что поцеловал Ванитаса. Это был всего лишь поцелуй в щёку. Да, Ванитас зациклился на этом на весь день, но, если честно, он был скорее сбит с толку, чем разозлён. Если честно... ха. Он нечасто бывал честным. Даже с самим собой. Но, может быть, может быть... Ной заботился о благополучии Ванитаса даже тогда, когда тот ему не нравился. Он был добрым, искренним, хорошим человеком, и он так переживал из-за того, что они оба могли бы легко замять. Они могли бы притвориться, будто ничего не случилось, и жить дальше, но Ной настолько беспокоился, что мог расстроить Ванитаса, что не мог не извиниться. Ванитас не мог понять, почему Ной так заботится об этом, но он также не мог осознать то сжимающее чувство в груди, которое охватывало его при одной мысли о том, что о нём заботятся. Особенно если заботится Ной. Ванитас не принимал решения шагнуть вперёд — он просто сделал это. Он не помнил, как преодолел расстояние между ними, пока внезапно не оказался прямо перед более высоким мужчиной, и едва успел заметить удивлённое выражение лица Ноя, как схватил того за воротник рубашки, потянул вниз и поцеловал. Губы Ноя были мягкими, и на вкус он был сладким. Ванитас обычно ненавидел сладости, но здесь всё было иначе. Он не мог насытиться. Ему хотелось растворить этот вкус на языке, покрыть им всю ротовую полость, задушить свои чувства до тех пор, пока всё, что он мог чувствовать на вкус, осязать и вдыхать, не стало бы Ноем. Это была глупая, эгоистичная и импульсивная прихоть, но Ванитас хотел наслаждаться ею так долго, как только сможет, прежде чем Ной оттолкнёт его. Прежде чем он разрушит единственные значимые отношения в своей жалкой, несчастной жизни. Ной замер как камень — вероятно, в шоке и замешательстве. Ванитас почти мог представить себе выражение отвращения на лице Ноя, но это было настолько чуждым понятием, что он просто не мог удержать этот образ. По крайней мере, он мог доверять Ною в том, что тот не возненавидит его. По крайней мере, он отпустит меня мягко. Ванитас начинал осознавать, насколько болезненным будет этот отказ. Боже, как долго он это подавлял? Глупый дурак. Ванитас уже почти отстранился, когда случилось нечто невероятное. Он почувствовал давление на свои губы — всё сильнее и увереннее. Ной ответил на поцелуй, и Ванитас чуть не лишился чувств от того, как хорошо это было. Хорошо в физическом смысле, но также хорошо в смысле «Господи, он тоже на самом деле хочет меня поцеловать». Вторую часть ему было немного сложнее осознать. Он почувствовал, как руки Ноя легли ему на плечи — более высокий мужчина устраивался поудобнее. Ванитас думал, что справится с прикосновениями, но его разум пошёл вразнос, когда одна из рук Ноя скользнула вверх по его шее и погладила щеку. Прикосновение было нежным, но намерение — ясным. Ванитас позволил Ною вести себя, наклоняя голову до тех пор, пока их губы не соединились почти идеально. Его рука оставалась на месте — всё такая же нежная, такая же мягкая, как губы Ноя. Этого было недостаточно. Слишком мало, слишком мягко. Ванитас чувствовал, как его сердце переполняется чем-то огромным, чему он не мог найти названия и не знал, как иначе ответить, кроме как сильнее прижаться к губам Ноя. Его хватка на галстуке вампира стала такой крепкой, что Ною уже наверняка было неудобно. Тот уже должен был уловить посыл к этому моменту, но всё ещё держал Ванитаса так чертовски нежно, а Ванитас не думал, что способен это вынести, потому что этого было недостаточно. Ему хотелось, чтобы Ной швырнул его к стене и прижался к его рту так сильно, что Ванитас начал бы бояться, что зубы сломаются. Но Ной не сдвинулся с места. Он держал лицо Ванитаса в одной руке, в то время как другая всё ещё лежала у того на плече — не сжимая, просто касаясь ради самого прикосновения. Он позволял Ванитасу нажимать сильнее, но не отвечал тем же. Он целовал Ванитаса так, словно хотел насладиться этим ощущением, что было совсем не тем, чего хотел Ванитас. Не тем, чего он хотел хотеть. Его не нужно было нежно любить. Он не был хорошим человеком; он действительно этого не заслуживал. Ванитас оттолкнул Ноя — вероятно, более резко, чем требовалось, учитывая, как сильно он вцепился в рот Ноя. Он полностью отпустил вампира, сделал несколько шагов назад, отказываясь смотреть на другого мужчину. Какое-то мгновение они стояли, тяжело дыша, пытаясь прийти в себя. Лёгкие Ванитаса горели. Как долго они целовались? — Ванитас, — выдохнул Ной. У него была наглость звучать довольно. — Боже, ты действительно не понимаешь намёков, да? — Что... а? — Ной, вероятно, выглядел озадаченно, но Ванитас не мог заставить себя посмотреть на него достаточно долго, чтобы это проверить. — Обычно, если кто-то начинает целовать тебя сильнее, ты отвечаешь тем же. Ной так долго молчал, что Ванитас начал было думать, что он ушёл, но затем: — А что, если я не хочу целовать тебя так? Простое заявление, но в нём не было совершенно никакого смысла. — Какого чёрта это должно значить? — Он наконец поднял взгляд и тут же об этом пожалел. Ной не злился, но в его глазах горел тот самый решительный взгляд. Его глупые, добрые глаза. — Это значит, что я хочу быть нежным. Что-то не так? Ванитас фыркнул. Ему просто должно было повезти влюбиться в идиота. Потому что да, ладно, хорошо, он испытывал влечение к Ною. Но на этом всё и заканчивалось. Где должно было закончиться. — Я не нежный. — Я заметил. — Я не умею быть нежным. — Тебе, кажется, не было противно. Особенно когда я коснулся твоего лица. Ванитас не покраснел. Нет, ни капли. — Какого чёрта ты — — Прости, что вынужден тебя разочаровать, но ты определённо таял. Не краснел. Ни. Капли. — Ничего подобного не было! — воскликнул Ванитас. Он знал Ноя достаточно долго, чтобы понимать, когда тот над ним подшучивает, но ничего не мог с собой поделать. Сама мысль о том, что Ванитас способен таять от чьих-то прикосновений, была абсолютно абсурдной. Неважно, что это была правда. Он просто был голоден по прикосновениям, вот и всё. Ной улыбался — мягким взглядом, с розовыми щеками. — Ванитас, я хотел этого уже давно. — Рад знать, что у тебя ужасный вкус. — Я серьёзно, Ванитас. Ты мне действительно нравишься. А с теми, кто мне нравится, я люблю быть нежным. У меня такое чувство, что тебе это не так неприятно, как ты хочешь показать. — Он сделал шаг вперёд. — А у меня такое чувство, что ты тупица, который не понимает, когда ведёт себя глупо. Похоже, он задел за живое. — Ты поцеловал меня, Ванитас. Это наводит на мысль, что я тоже тебе нравлюсь. — Это ничего не значит. Ты не уродливый мужчина, Ной. А после прошлой ночи я просто подумал, что ты, возможно, заслуживаешь немного большего моего времени. Видимо, ошибся. Похоже, ты считаешь, что это что-то значит, но это не так. Ты привлекателен и удобен — вот и всё. — Горло жгло от этих слов, их оказалось удивительно трудно произносить. — Хочешь знать, что я думаю, Ванитас? — сказал Ной, звуча скорее устало, чем как-либо иначе. — Просвети меня. — Я думаю, ты только что солгал мне в лицо. Ванитас нечасто терял дар речи. Он знал, что Ной учился его читать, но это было тревожно. Отчасти потому, что ложь стала для него настолько второй натурой, что он едва помнил, как принимал решение солгать, но также и из-за той уверенности, с которой Ной произнёс эти слова — она потрясла его до глубины души. — Ты не знаешь меня, Ной. — Думаю, знаю. — Если бы ты действительно меня понимал, то до сих пор бы меня ненавидел. — Я никогда тебя не ненавидел, Ванитас. Поначалу ты казался мне неприятным, но теперь я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать: ты ведёшь себя так намеренно. — А ты никогда не задумывался, почему? — Он заговорил резче, чем намеревался, и слова эти были словно сырыми на языке. Ной просто не понимал… нет. Нет, он отказывался понимать, потому что его сердце было слишком добрым. Он явно решил, что нашёл «истинного Ванитаса» под всеми слоями защиты. Он убедил себя, что Ванитас на самом деле хороший человек, хотя это было не так. Он был сплошь плохим. Плохие новости, плохая удача — и весь из себя плохой. Это не изменится только потому, что Ною этого хочется. — Если я веду себя так, люди оставят меня в покое. Если я буду достаточно отвратительным, такие добросердечные дураки, как ты, даже не удостоят меня взглядом. Они оставят меня в покое, и мне не придётся проходить через процесс разочарования, когда они поймут, что я действительно такой же плохой, каким себя веду! Проклятье Ною и его наивной доброте. Проклятье ему за то, что он позволил мне надеяться. Ной смотрел в пол; Ванитас не мог его прочитать. — Прямо сейчас, Ванитас, ты просто лицемер. Прежде чем Ванитас успел ответить, Ной поднял взгляд, и его глаза — его глупые добрые глаза — выглядели обиженными. — Ты не можешь винить меня в том, что ненавидишь себя. И не можешь играть со мной только потому, что сам запутался в своих чувствах. Я знаю, что я чувствую, но никогда ничего не говорил, потому что не хотел тебя расстраивать. Потому что тебе явно нужно разобраться в себе, и я хотел дать тебе для этого пространство. Я понимаю, что тебе может понадобиться время, и это нормально. Но не играй со мной, пока ты это делаешь. Не причиняй мне боль, потому что ты запутался. Глаза Ноя не дрогнули ни разу за всё время, пока он говорил, — он смотрел прямо на Ванитаса. Его голос был ровным и ни разу не сорвался. Он говорил с уверенностью и намерением, которые говорили намного громче простых слов. Для него Ванитас был открытой книгой. И у него, судя по всему, больше не осталось терпения на эту конкретную главу. Ванитас попытался заговорить, но слова застряли в горле. Ной вздохнул. — Я иду спать. Завтра сможем поговорить. Но они не поговорили. Пока Ванитас, всё ещё застыв на месте, наблюдал, как Ной готовится ко сну, его сердце колотилось всё сильнее. Он больше не мог оставаться в этой комнате. Поэтому он ушёл. Он провёл ночь на крыше, а когда наконец наступило утро, дождался, пока Ной уйдёт, чтобы вернуться, переодеться и подготовиться к новому дню. А затем он ушёл. … Два дня прошло. Ванитас был уверен, что Ной, наверное, волнуется, но ему было всё равно. Прямо сейчас он не выносил находиться рядом с этим проклятым вампиром. Кто дал ему право так заглядывать в его душу? Называть его лжецом? И кто он вообще такой, чтобы быть нужным? Ванитас точно не нуждался в нём. Вампирский щит — штука удобная, но не обязательная. Он выживал сам и раньше, сможет и снова. Ной ему был не нужен. И уж точно он его не хотел. … Ванитас провёл пальцами по чертам лица Ноя. Нежно, о, как же нежно — словно от более сильного прикосновения хрупкий образ перед ним мог рассыпаться. Вот так, сидя у Ноя на коленях, грудь к груди, не налегая, не толкая, а просто покоясь, Ванитас видел перед собой беспрепятственный и восхитительно близкий вид на шедевр, которым было лицо Ноя. Он любовался этим видом, преисполненный благоговения, потому что это было его, всё его. Он гладил щёки Ноя — такие точеные, такие красивые, проводил нежным большим пальцем по его губам — розовым, мягким, потрескавшимся и прекрасным. Ванитас провёл большими пальцами под глазами Ноя — потому что они были поистине потрясающими. Иногда — роскошного, чарующего фиолетового цвета, иногда — яркого и пугающего красного. Но всегда красивые, всегда такие добрые, всегда — Ной. Ванитас приблизил своё лицо к лицу Ноя. Он не нажимал, не смел двигаться так быстро и напористо. Он подался вперёд, всё ещё лаская лицо Ноя, как бесценное сокровище, потому что для него так оно и было. Он встретил губы Ноя своими, и больше ничего не хотел. Их губы слились, рты приоткрыты, принимающие, жаждущие, но нежные — о, как же нежные, и Ванитасу казалось, что сердце вот-вот переполнится и разорвётся от того, как хорошо это было, но при этом не было дискомфорта. Это не было ошеломляющим. Это было хорошо. Это было правильно. Это было всем, чего он хотел. Поцелуй был нежным и бесконечным. Ванитас чувствовал руки Ноя на своей спине, в своих волосах, на своём лице — всегда нежные, ласкающие, добрые. И Ной. О, Ной… Ной… — Ной… — Ванитас почувствовал, как слово слетело с его губ. С его губ, которые не целовали Ноя. Он ощутил солнце на лице, услышал шум, доносившийся с оживлённой улицы внизу, — и сон разбился вдребезги, словно стекло в его сознании. Он резко сел и дико огляделся, словно что-то ища. То ли Ноя из своего сна — который казался таким реальным, когда он его целовал, — то ли случайных наблюдателей, которые могли услышать, как он произнёс имя этого проклятого вампира. Это было не по-настоящему. Всего лишь сон. Ванитасу хотелось бы признаться, что он не понимал, что чувствует, сидя на этой крыше и тяжело дыша, пока приходил в себя. На самом деле он предпочёл бы отрицать, что чувствует вообще хоть что-то, но это было неправдой, и он чувствовал себя дураком. Дураком, чьи губы ныли от отсутствия Ноя. Дураком, который был опустошён тем, что это было не по-настоящему. Проклятье всё это сквозь землю. … В комнате было тихо, когда Ванитас вернулся. Свет едва теплился — наверное, догорала свеча. Неужели Ной ждал его? Похоже на него. Да, на самом деле это было именно то, что Ной сделал бы, и, судя по всему, именно этим он и занимался. Ванитас присел на подоконник, окидывая взглядом откровенно возмутительное зрелище перед собой. Ной раскинулся на своей кровати, полураздетый, поверх одеяла, волосы растрепались и разметались по лицу и подушке. Видеть вампира таким — полностью расслабленным, слегка растрёпанным, купающимся в лунном свете, словно во сне… Это задевало что-то глубоко внутри него. Он слишком остро ощутил собственное сердцебиение, которое учащалось с каждой секундой их взгляда. Его предательское сердце в сочетании с узлами, завязывающимися в животе, заставляли Ванитаса чувствовать себя ещё большим дураком. Трусом. Но он уже решил прекратить бегство, и, кроме того, это была и его комната тоже. У него было немного вещей, но те, что были, всё ещё находились здесь. Честно говоря, он не продумал всё так далеко. Что ему сказать? «Прости, что я непоправимый придурок, если ты что-то ко мне чувствуешь — забудь об этом». «Я правда не для тебя». «Я тебя только поранить смогу». «Я не стою твоего времени». «Я разобью твоё сердце, а я не вынесу мысли, что могу сделать тебе такую боль». — Я не хочу причинять тебе боль. — Я хочу… — Чего я на самом деле хочу, так это… Ной вздохнул во сне и слегка пошевелился — этого едва заметного движения хватило, чтобы вытряхнуть Ванитаса из размышлений, и он наконец спустился в комнату по-настоящему. Он встал рядом с кроватью, глядя на спящую фигуру. Он не мог сказать, рад он или нет, что Ной не проснулся и не встретил его лицом к лицу. Часть его хотела покончить с этим, другая надеялась, что Ной никогда не проснётся — и тогда Ванитас мог бы вечно смотреть на него вот так, в лунном свете, в подвешенном состоянии, где никто из них не может пострадать. Но он устал, а Ной в конце концов проснётся, так что можно и отдохнуть. Он снял пальто и обувь и лёг рядом с Ноем, стараясь не касаться его. Он пролежит здесь до утра, и тогда он не сможет избежать ни Ноя, ни разговора, который должен состояться. Он попытался отдохнуть, но не смог успокоить бешено бьющееся сердце, поэтому вместо этого сосредоточился на ровном ритме дыхания Ноя. Возможно, он и не спал, но время всё равно ускользало, пока он лежал там. Он чувствовал это в каждом ударе своего сердца и каждом вздохе Ноя. Он чувствовал, как расслабляется, и думал, что, возможно, это был бы неплохой способ засыпать каждую ночь. — Ванитас? Надо отдать ему должное — Ванитас не вздрогнул, когда Ной произнёс его имя голосом, хриплым и тяжёлым ото сна. Ной приподнялся на руке, чтобы посмотреть на Ванитаса, который упрямо таращился в потолок. — Ещё не совсем утро, Ной. — Ванитас почти прошептал эти слова, словно говоря слишком громко, можно было разрушить расслабленную атмосферу, в которую они, казалось, были окутаны. — Ты вернулся. — Вернулся. — Я ждал тебя. — Я вижу. — Ты… ты в моей постели? — Ты выглядел довольно уютно. — Это не… — Ной покачал головой, — неважно. Ванитас чувствовал на себе взгляд вампира, узел в животе извивался. — Ванитас… если я зашёл слишком далеко в том, что сказал, — прости. — Не извиняйся. Не надо было меня целовать, это было нечестно. Ной напрягся — Ванитас ощутил это. — Объясни мне точно, что именно было нечестно, — серьёзно сказал он. От его тона Ванитасу захотелось вскочить и бежать — Ной никогда не звучал так серьёзно, если только их жизни не висели на волоске. Он не позволит Ванитасу уйти от ответа, не позволит снова сбежать. — Ты сам сказал. Нельзя использовать тебя для таких вещей, это нечестно по отношению к тебе. И… — И? — И ты спасал мне жизнь слишком много раз, чтобы я мог так с тобой обращаться. Даже я могу признать, когда перехожу границы. — Кажется, ты говорил, что ты плохой человек. — Так и есть. — Плохие люди так не думают. — А что ты знаешь? Ты идеалистический дурак. Если в ком-то не видно добра — ты его просто выдумываешь. — Знаешь, если бы кто-то другой называл меня дураком так же часто, как ты, меня бы это, наверное, задело. — И что это должно значить? — Когда ты меня так оскорбляешь, мне кажется, ты пытаешься ранить скорее себя, чем меня. — Как оптимистично. Ной вздохнул и откинулся обратно на спину. — Клянусь, ты даёшь мне дюйм, а потом отступаешь на милю. — Я тебе ничего не обещал. — Неужели тебе так трудно открыться хоть чуть-чуть? — Мне не нужно — — Я не согласен. — Ты не дал мне закончить. — Я знаю, что ты собираешься сказать, и я не согласен. Может, тебе и не нужны другие люди, чтобы выжить, но это явно не то, чего ты хочешь. — Ты понятия не имеешь, чего я хочу. — Ты играешь с Жанной как с предлогом, чтобы быть рядом с ней. Ты всегда возвращаешься к Данте, сколько бы вы ни спорили. Ты называешь меня своим щитом и никем больше, но при этом идёшь на всё, чтобы быть рядом со мной, помогать мне. Ты поцеловал меня — — Заткнись! — В одно мгновение Ванитас лежал на спине, а в следующее — уже нависал над Ноем, одной рукой упираясь в подушку, другой зажимая вампиру рот. — Ты меня не знаешь! Перестань вести себя так, будто знаешь, потому что это не так. Ной просто сверлил его ответным взглядом. — Ты понятия не имеешь, через что я прошёл! Понятия не имеешь, о чём говоришь! — Он уже почти кричал, но спокойствие, которое окутывало их, было разрушено. Дыхание стало тяжёлым. Он не мыслил ясно, но, возможно, никогда и не мыслил ясно, когда дело касалось Ноя. — Почему ты продолжаешь настаивать, что я в ком-то нуждаюсь или чего-то хочу? Почему тебе не всё равно? — он убрал руку со рта Ноя и положил её по другую сторону его головы. Его лицо было прямо над лицом Ноя, руки обрамляли голову вампира. — Я не знаю точно, почему я забочусь о тебе, Ванитас, но это так. Очень сильно. — Это не ответ. С такого расстояния Ванитас видел решимость в глазах Ноя. — Ладно, хорошо. Ты отталкиваешь меня каждый раз, когда я говорю что-то искреннее, но раз ты так настаиваешь — хорошо. — Ванитас почувствовал, как в сознание вползает сожаление, но раз он спросил, он слушал. — У тебя какая-то вендетта против Вампира Голубой Луны, и способ, которым ты решил мстить — это помогать людям. Ты обманчиво заботлив. Ты огромный придурок, но ты умеешь вовремя это прекращать и быть добрым. Я признаю, что ты не ведёшь себя как хороший человек, и что в тебе есть нехорошие стороны, но я знаю, что в основе своей ты хороший человек. Я знаю, что ты ведёшь себя так грубо только для того, чтобы отогнать людей, потому что ты до смерти боишься, что тебя ранят. Ты думаешь, что мир от тебя отвернулся, но сам отказываешься его бросать. Я не понимаю, что, по-твоему, ты сделал такого непростительного, но мне ясно, что ты за что-то себя наказываешь — и, скорее всего, непропорционально сильно. Ты чувствуешь так много, и ты боишься это выпустить. Ты заинтриговал меня с того самого момента, как я тебя встретил. Ты красивый, завораживающий, и что бы я ни делал, я не могу отвести от тебя глаз. — Его голос становился громче и набирал уверенность по мере того, как он говорил. Ванитас не выносил этого. Это было слишком много. Ной видел его таким, какой он есть, и оставался. Ною было не всё равно, ему было так не всё равно, и Ванитас понимал, что отвращение, которое он чувствовал где-то глубоко в животе, на самом деле было всепоглощающим ощущением собственной никчёмности. Такой хороший, как Ной, не заслуживал такого омерзительного, как Ванитас. Ной должен был это знать, он сам признал, что видит в нём плохие стороны, — и всё равно ему было всё равно. Он видел всё, чем был Ванитас, и принимал это с распростёртыми объятиями. Кроме… Ну, не всё… Но если бы он знал, то, может быть… Смог бы Ной принять его даже тогда? Смог бы Ванитас жить, не зная ответа? Он крепко зажмурился, сжал кулаки и прижался лбом ко лбу Ноя. — Как ты научился так хорошо меня читать? — почти прошептал он. — Не знаю, — прошептал Ной в ответ. — Наверное, я просто… обращал внимание. — Это нечестно. Я сделаю тебе только больно. — Ты хочешь сделать мне больно? — Нет. — Тогда, думаю, у нас всё будет хорошо. Я знаю, как с тобой обращаться. — Вот как? — Думаю, да. — Тогда поцелуй меня. У Ванитаса перехватило дыхание в груди Ноя. Раньше он об этом не задумывался, но теперь понял: его колени были по обе стороны от Ноя, а сейчас, когда он придвинулся ближе, он практически лежал на нём, почти оседлав. — Ты уверен? — Я никогда не уверен, когда дело касается тебя. Но я всё равно этого хочу. Ной не ответил. Вместо этого он приподнял подбородок и руками направил рот Ванитаса к своему. За последние несколько дней Ванитасу пришлось столкнуться с вопросом о том, чего он на самом деле хочет. Он думал, что знает. Думал, что никогда никого не захочет, думал, что не вынесет мысли, что кто-то хочет его. Он хотел, чтобы Ной поцеловал его, и хотел, чтобы это было больно — потому что каким ещё это могло быть? Ванитас не умел быть нежным. Он не выносил, когда Ной держал его, словно он был куском тонкого фарфора, и презирал те чувства, которые это в нём вызывало. Ной был хорошим человеком — а Ванитас нет. Он хотел делать с этим вампиром ужасные вещи и хотел, чтобы Ной в ответ творил с ним откровенно отвратительные вещи. Но Ной не станет этого делать, правда? То, как Ной держал его сейчас, не было нерешительным. Ванитас чувствовал, как более высокий мужчина становится всё увереннее, чем дольше они остаются вот так сплетёнными. Ной хотел держать Ванитаса нежно — и никакая агрессия со стороны более низкого мужчины не могла это изменить. Теперь он понимал, почему нежное обращение Ноя вызывало у него такой дискомфорт. Почему одна мысль об этом вызывала тошноту. Потому что это делало его уязвимым. И это пугало его. Потому что что, чёрт возьми, ему делать с уязвимостью? Когда руки Ноя скользнули к его бокам, бёдрам, спине — это показалось похвалой. Словно Ной благоговейно взирал на драгоценность, которая лежала на нём. Словно это он был счастливчиком. Это был всего лишь поцелуй, но это чувствовалось как поклонение. Он не знал, когда начал плакать, но Ной мягко отстранил его, почувствовав, как слёзы падают ему на щёки. — Ванитас? — Ты не знаешь меня, — прохрипел Ванитас. Он чувствовал себя слабым и глупым. Но он не хотел останавливаться. Он хотел остаться таким навсегда. Хотел чувствовать себя достойным этого, не хотел, чтобы поцелуй Ноя казался незаслуженным. Он чувствовал себя лжецом, самозванцем. Не мог избавиться от мысли, что Ною нравится лишь та часть его, которую он видит, но, Боже, как же он не хотел отпускать это. Прикосновения Ноя, поцелуи Ноя, поклонение Ноя — всё это было ошеломляюще приятным, и он не хотел, чтобы это заканчивалось. Это делало его уязвимым, но при этом в безопасности и… И любимым. Ванитас даже не знал, как переработать такие сильные чувства, поэтому все эмоции поднялись внутри него, бурля, плескаясь и ярясь, пока наконец не выплеснулись наружу слезами. Слезами, которые всё ещё падали на щёки Ноя. Этот самый вампир имел наглость улыбнуться ему. Это была лёгкая улыбка — такая же нежная и добрая, как он сам. — Я знаю достаточно. Ванитас замер, а затем тихим голосом сказал: — Выпей моей крови. Улыбка померкла. — Что? — Я не могу объяснить тебе всего, что я есть, но ты можешь увидеть. — Но ты говорил… — Я помню, что говорил. Ты поймёшь, почему я так сказал, когда выпьешь мою кровь. Ной выглядел встревоженным, но его взгляд на мгновение скользнул к шее Ванитаса. — Ты уверен? Мне не нужно видеть, что бы ты ни скрывал. Я хочу, чтобы ты доверял мне, конечно, но что бы это ни было — оно твоё, храни это у себя, пока не будешь готов. — Ты и правда милый, Ной, но я делаю это не для тебя. Мне нужно, чтобы ты увидел меня — всего меня. Чтобы ты понял, почему ты слишком хорош для меня. Почему я тебя не заслуживаю. — Я не согласен… — Я знаю, что не согласен, но мне нужно, чтобы ты увидел. Чтобы по-настоящему понял. Целую страшную минуту они молчали, глядя друг другу в глаза — оба ждали, оба хотели, оба тревожились. — Хорошо, — голос Ноя был едва слышен. Лёжа так, сверху на Ное, ему почти не пришлось двигаться, чтобы дать вампиру доступ к своей шее. Ной отодвинул воротник от шеи Ванитаса и потянул его вперёд, приподнимая рот до тех пор, пока его губы не коснулись чувствительной кожи на шее более низкого мужчины. Всё, что было после, Ванитас чувствовал — каждое малейшее движение тела другого мужчины под ним. То, как вздымалась его грудь, когда он вдыхал запах Ванитаса, скольжение острых зубов Ноя по его коже. Когда зубы Ноя вонзились в его шею, возникла привычная острая боль, которая всегда предшествовала укусу, но затем случилось то, что никак нельзя было назвать обычным. Когда вампиры пьют из кого-то, они выделяют токсин, который может вызвать у жертвы всё что угодно — от чувства комфорта до опьянения. Всё зависело от того, насколько «совместима» была пара. Похоже, Ной и Ванитас оказались гораздо более совместимы, чем Ванитас мог надеяться. Казалось, полная переоценка всего, что Ванитас думал о своих желаниях и знаниях, становилась лейтмотивом этой ночи. Ванитас думал, что знает, что такое совместимость. Думал, что она есть у него с Жанной. Чувство, которое он испытал, когда она пила его кровь, было хорошим, даже отличным, если не считать, что немного разочаровывало. Возможно, его собственные проблемы затуманивали суждение, шепча ему, что это лучшее, на что он может рассчитывать, потому что он не заслуживает большего. Но это. Это. Это ощущалось как чистый нектар, текущий по его венам. Он чувствовал, как это хлынуло через него, наполняя его так же быстро, как Ной опустошал его. Любая боль, которую он чувствовал, исчезла, сменившись чистым наслаждением. Тревога, от которой он не мог избавиться, ушла из его сознания, и впервые за всю ночь Ванитас полностью расслабился в руках Ноя. Возможно, он вздохнул, возможно, застонал, возможно, прошептал имя Ноя в его волосы — он не был уверен, и ему было всё равно. Он был в таком восторге, что даже не заметил, как хватка Ноя на его рубашке стала почти неприятно сильной. Не заметил, когда язык Ноя перестал лениво слизывать кровь с его шеи, и тот замер. Наконец Ной отстранился, но оставил лицо уткнутым в шею Ванитаса. Ванитас зарылся лицом в волосы Ноя и стал ждать, когда к нему вернутся чувства. Он не заметил, что Ной дрожит, пока не прошла минута. — Н… Ной? — наконец выдавил Ванитас. Тот не ответил, просто сделал глубокий, дрожащий вдох и сжал Ванитаса крепче. Плечо Ванитаса стало мокрым, но он знал, что это не от крови. Ванитас позволил Ною плакать столько, сколько было нужно. Честно говоря, он уже так долго лежал на Ное, что это начало становиться неудобным, но он не посмел жаловаться. Он точно знал, что увидел Ной, и хотя у Ванитаса была целая жизнь, чтобы переработать (или подавить) это всё, Ною пришлось переваривать всё сразу. К счастью, Ною было удобно. И от него хорошо пахло. Вроде как… Сладким. Чем-то сладким. Корицей? Яблоком? Одним из тех десертов, которые он так любил. Ванитас не любил сладости, но это было… приятно. Он мог бы привыкнуть к этому. Уютно... тепло... Безопасно. — Ванитас? Слабый голос Ноя вывел его из оцепенения. Голос был хриплым и сорванным от плача. — Я здесь. — Ванитас, должно быть, на мгновение потерял сознание; он понятия не имел, сколько времени прошло. Его голос приглушала подушка и волосы Ноя, но Ной, должно быть, всё равно услышал. — Спасибо, что показал мне это. Я рад, что ты смог настолько мне довериться. Ванитас простонал. — Не в этом дело. Ты должен был увидеть, какой я ужасный, и уйти. — Ты этого хочешь? — Ванитас почувствовал его улыбку. — Нет… — Сопротивление покинуло его. Он уже не был так уверен, что верит в это сам. Ной явно не ненавидел его. Он всё ещё принимал его — со всеми недостатками. Со всеми. Всем. Он знал всё, и всё же… И всё равно он — Он принял его. Ной всё ещё хотел его. Ванитас приподнялся, чтобы снова заглянуть Ною в глаза. — Ты не ненавидишь меня. — Неверие было очевидно в его голосе. Глаза Ноя снова стали фиолетовыми, но белки вокруг покраснели. Мгновение он молчал, просто глядя на Ванитаса в ответ, и по его лицу пробегало столько эмоций, что Ванитас не мог их разобрать. Ной убрал руки со спины Ванитаса и погладил его по лицу — так нежно, всё ещё благоговея перед ним. — Я никогда тебя не ненавидел, Ванитас. И Ванитас поверил ему. Более того, он позволил себе в это поверить. В то, что Ной заботится о нём, что Ной хочет его. Ной хочет быть нежным, когда целует, не только потому, что ему самому так нравится, но и потому, что знает: Ванитасу это тоже нравится. То, что он, вероятно, понял уже через несколько мгновений после их первого поцелуя. Потому что да, ладно, хорошо. Теперь Ванитас мог признать: ему нравилось, когда Ной был с ним нежен. Ему это нравилось настолько, что это чувство оказалось ошеломляющим. Его напугало, сколько эмоций вызвало это простое действие. Он ненавидел охватившие его уязвимость и желание. И да, этот страх не исчез полностью, но он чувствовал, как он рассеивается. Ной медленно разрушал его стены, и Ванитас задавался вопросом, как долго он этим занимался. Самое лучшее было в том, что Ванитас мог доверять Ною — тот останется рядом. Будет терпелив, пока Ванитас учится открываться вампиру, потому что именно этого он хотел. Он не был уверен, что когда-нибудь будет готов, чтобы мир увидел его таким, какой он есть, но, думал он, его бы это не беспокоило, если бы Ной мог его видеть. — Я верю тебе, — наконец прошептал Ванитас в ответ. Улыбка Ноя была ценнее чистого золота — драгоценный камень, чью истинную стоимость никто не мог бы постичь. Ванитас осторожно опустился, снова уютно устраиваясь на Ное в усталых объятиях. Ему казалось, он мог бы остаться так навсегда и никогда не жаловаться, но Ной заговорил снова. — Ванитас? — Да, Ной? — Я хочу поцеловать тебя снова. Ванитас на мгновение задумался, сердце забилось быстрее при мысли о ещё одном поцелуе от Ноя. — Это просьба? — Только если ты хочешь, чтобы она ею была. Благослови Господь Ноя и его терпение, потому что Ванитасу потребовалось ещё одно мгновение, чтобы сказать очень тихо: — Ты будешь нежным? — А ты хочешь, чтобы я был нежным? Ну да, ладно, подумал Ванитас. Проклятье ему за то, что заставил меня это сказать. Хитрый мерзавец. — …Да, — ответил Ванитас, тихо, но твёрдо. Он знал: Ною нужно было услышать это от него — не только ради него самого (чтобы подтвердить то, что он и так верно предположил), но и ради самого Ванитаса. Если у них должно было что-то получиться, Ванитасу нужно было перебороть себя настолько, чтобы признать, чего он на самом деле хочет. Они никуда не придут, если Ванитас не будет доверять Ною. А он доверял Ною. Очень сильно. К тому же мир всегда обходился с ним грубо. После всего этого обращения мысль о том, что Ной будет относиться к нему как к драгоценному фарфору, звучала не так уж плохо. И они поцеловались. Ванитас поклялся бы, что это было намного лучше, чем все их предыдущие поцелуи. В этот раз он позволил себе растаять в этом. Он позволил Ною вести его и лениво подчинялся каждому безмолвному приказу. В этом поцелуе не было огня, как в прошлых, — не в последнюю очередь из-за усталости, которая снова подкралась к обоим. Ванитас был достаточно бодр, чтобы понять: отпустить свои страхи делает поцелуи с Ноем бесконечно лучше, но недостаточно бодр, чтобы насладиться этим в полной мере. Ной был примерно в таком же состоянии. Несмотря на очевидное желание, усталость вампира тоже была заметна в его замедленных движениях. В конце концов, медленно, они отстранились друг от друга. Не проронили ни слова — но и не нужно было. Они просто закрыли глаза и уснули там же, где лежали. Утром, когда они проснутся, всё тело будет затекшим и неудобным. Посыплются полушутливые оскорбления и бессмысленные ругательства, но когда оба поднимутся и потянутся, разминая занывшие мышцы, Ной обнимет Ванитаса, нежно поцелует и тихо скажет: «Доброе утро», тихонько смеясь над красным румянцем на щеках Ванитаса. Ванитас оттолкнёт его, но уже перед самым уходом в ванную ответит: «Доброе утро» — глаза в пол, щёки краснее прежнего. Весь смех сойдёт с лица Ноя, и он только тепло улыбнётся в ответ. Смущённый Ванитас поспешит выйти из комнаты, а Ной снова тихо и ласково рассмеётся про себя. Этот вампир когда-нибудь сведёт его в могилу. Ванитас не думал, что его сердце выдержит все эти глупые, красивые, добрые улыбки, не говоря уже о его общей… нежности. Но он решил попытаться. Он хотел этого. Он хотел Ноя. Да, потребуется время, но Ванитас в конце концов расслабится. Хотя бы настолько, чтобы не чувствовать желания убежать каждый раз, когда Ной проявляет ласку. Но даже если нет — если улыбка Ноя его и убьёт, то это не кажется таким уж плохим способом умереть.