Привычка быть рядом

Понедельник на Пятой авеню всегда начинался с хруста безупречно накрахмаленных воротничков, свиста свежих глянцевых полос, вылетающих из принтеров отдела верстки, и особого, звенящего напряжения, которое оседало на зубах вкусом дорогой зубной пасты и неизбежного невроза. Но этот понедельник был другим. В воздухе тридцать пятого этажа Conde Nast пахло не просто началом рабочей недели, а приближением Сентябрьского Номера — монолита, ради которого люди здесь были готовы продавать свои почки, семьи и остатки здравого смысла. Энди приехала в офис в половине восьмого утра. На ней были простые темные брюки-сигареты, кремовый шелковый топ и легкий тренч, купленный на прошлой неделе в одном из винтажных магазинчиков Вильямсбурга. В ее сумке лежал абсолютно новый, чистый блокнот Moleskine, а внутри — странное, глухое чувство вины, которое она безуспешно пыталась заесть бруклинским бейглом по дороге к метро. Она провела выходные в своей отремонтированной, стерильно-чистой квартире, разбирая коробки с книгами и расставляя посуду по полкам, но каждое движение сопровождалось фантомным ощущением чужого присутствия. Ей казалось, что из-за угла вот-вот донесется недовольное цоканье языком, а в воздухе растает лавандовый шлейф. Она вошла в приемную Миранды Пристли, готовая к привычному утреннему хаосу, но хаос оказался замороженным. За главным столом сидела Эмили. Энди замерла в дверях, и ее пальцы сильнее сжали ремешок сумки. Если бы Чарлтон прямо сейчас вышла на подиум парижской Недели моды в секции «Концептуальный минимализм», она бы взяла главный приз. Но это было страшно. На ней был безупречный, жесткий, как самурайский доспех, жакет от Alexander McQueen с гипертрофированными плечами, который визуально делал ее еще более тонкой, почти прозрачной. Рыжие волосы были зачесаны назад и собраны в идеальный, тугой хвост, открывая неестественно бледное лицо. Но хуже всего были глаза. Две прозрачные, выцветшие льдинки, окруженные такими глубокими, синевато-серыми тенями, что даже плотный слой профессионального консилера от Tom Ford не мог скрыть эту катастрофу. Эмили выглядела так, словно не спала не просто эти выходные, а последние полгода. Ее пальцы, летавшие над клавиатурой, были сухими и тонкими, а на краю стола, вместо привычного зеленого смузи или латте на миндальном молоке, стояла большая, простая кружка из архивного мерча журнала. Внутри был дегтярно-черный, дымящийся кофе. Без сахара. Без корицы. Без единого намека на жалость к собственному желудку. — Доброе утро, Эм, — тихо произнесла Энди, делая шаг внутрь приемной. Эмили даже не подняла головы. Скорость ее печати не снизилась ни на долю секунды. — Список утренней почты на твоем столе, Сакс. Миранда будет через двенадцать минут. Ее утренний плащ от Burberry нужно забрать из чистки на сорок второй улице до одиннадцати, и если на нем останется хоть одна ворсинка от того дурацкого кашемирового шарфа, который она надевала в пятницу, ты будешь лично выщипывать ее пинцетом под микроскопом. Двигайся. Голос Эмили звучал сухо, механически и абсолютно ровно. В нем не было прежней живой, искрящейся стервозности — только холодный, выхолощенный автоматизм. Она общалась с Энди так, словно между ними никогда не было общего одеяла, совместных завтраков, панических атак в грозу и того самого утреннего поцелуя, от которого у Энди до сих пор кружилась голова. Полное обнуление. Фасад из чистого кварца. — Эмили, ты вообще спала? — Энди проигнорировала указания, подойдя вплотную к ее столу и заглядывая в осунувшееся лицо. — Ты выглядишь так, будто тебя… — Я выгляжу как первая ассистентка главного модного глянца планеты в преддверии сентябрьского дедлайна, Андреа, — резко оборвала ее Эмили, наконец вскинув глаза. Осколки льда полоснули по лицу Энди с такой силой, что брюнетка инстинктивно отступила на полшага. — Мой внешний вид — это зона ответственности моего визажиста и моего графика. Твоя зона ответственности — утренняя почта Миранды. Вопросы? Энди сглотнула вставший в горле ком. Ей было больно. До удушья, до глухой обиды в груди обидно за то, как легко и безжалостно Эмили вычеркнула их из своей реальности, стоило им просто разъехаться по разным берегам Ист-Ривер. — Вопросов нет, — тихо сказала Энди, развернулась и ушла к своему столу, чувствуя, как между ними снова выросла кирпичная стена толщиной в те самые 10 миль Бруклинского моста. Вторник и среда превратились в непрекращающийся, изнурительный марафон. Миранда Пристли была в ярости от новой раскладки меховой съемки, которую прислали из Парижа. Ей казалось, что оттенки норки слишком «провинциальные», а лиса выглядит так, словно ее поймали в лесах Нью-Джерси, а не вырастили на элитной ферме в Финляндии. Весь этот гнев, оформленный в виде едва слышных вздохов и небрежно брошенных на пол эскизов, лавиной падал на плечи первой ассистентки. Эмили не сдавалась. Она работала на износ, превышая все мыслимые человеческие лимиты. Энди со своего места с нарастающим ужасом наблюдала за этой медленной, публичной ликвидацией. Эмили ничего не ела. За весь день она могла сделать лишь пару глотков из очередной кружки с горьким черным кофе, который ей приносили стажеры из старбакса за углом. Ее движения стали дергаными, спина, очевидно, болела после аварии — Энди несколько раз замечала, как Эмили судорожно прижимает ладонь к пояснице, когда думает, что никто не видит, — но на все предложения помощи она реагировала как раненый зверь: шипела, огрызалась и заваливала Энди еще большим объемом рутины. К вечеру среды Энди поняла, что больше не может на это смотреть. В офисе осталась только дежурная охрана на первом этаже и они две в пустой, залитой неоном приемной. Часы на стене показывали одиннадцать вечера. Миранда уехала час назад, оставив финальный макет номера на утверждение до утра. Эмили сидела, сгорбившись над огромным столом, и сверяла артикулы ювелирных изделий от Cartier для разворота. Ее пальцы дрожали настолько сильно, что ручка то и дело выскальзывала, оставляя неровные чернильные росчерки на дорогой глянцевой бумаге. Она сделала очередной судорожный вдох, пытаясь расправить плечи, но тут же поморщилась от резкой боли в спине, и из ее горла вырвался едва слышный, задушенный стон. Энди решительно поднялась со своего места, подошла к столу коллеги и с глухим стуком опустила ладонь прямо на макет Cartier, закрывая цифры. — Хватит, Эмили. Все. Конец связи. Британка медленно, словно через силу, подняла голову. Ее глаза были абсолютно мутными, зрачки расширены от колоссального переутомления и лошадиных доз кофеина. — Сакс, убрала руку, — хрипло, почти беззвучно проговорила она. — Если ты испортишь эту страницу, Найджел завтра… — Мне плевать на Найджела. Мне плевать на Миранду. И на Cartier мне тоже плевать, — Энди говорила твердо, ее карие глаза горели упрямым, бруклинским огнем. — Ты убиваешь себя, Эмили. Ради чего? Ради того, чтобы доказать всему миру, что ты робот? Ты не робот. Ты человек, у которого три недели назад был тяжелейший перелом, который не спит четыре дня и пьет эту черную жижу вместо нормальной еды! — Это не твое дело! — Эмили попыталась вскочить, но травмированная лодыжка и затекшая спина подвели ее. Она резко пошатнулась, теряя равновесие, и неизбежно рухнула бы обратно в кресло, если бы Энди не успела перехватить ее. Брюнетка рванулась вперед, обхватывая Эмили за талию, прижимая ее к своему телу и удерживая на ногах. Они замерли. В пустой приемной Runway воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их рваным, тяжелым дыханием. Эмили упиралась ладонями в грудь Энди, ее пальцы судорожно вцепились в ткань ее тренча — точно так же, как в ту грозовую ночь. Она была такой легкой, такой хрупкой, словно состояла из тонких птичьих костей и чистого, концентрированного упрямства. От нее пахло пережженным кофе, усталостью и… той самой лавандой, которая теперь казалась Энди самым дефицитным ароматом в мире. — Пусти меня, Андреа, — тихо, без прежней злости прошептала Эмили, утыкаясь лбом в плечо брюнетки. Силы окончательно покинули ее. Она больше не могла и не хотела держаться — Не пущу, — Энди сильнее сжала руки на ее талии, утыкаясь носом в ее рыжую макушку. — Ты же едва на ногах стоишь. Зачем ты это делаешь? Зачем ты сбежала от меня? Эмили долго молчала, и Энди чувствовала, как под ее ладонями мелко, судорожно вздрагивают лопатки британки. Весь этот накопленный за неделю ужас одиночества, все эти холодные ночи в пустой огромной кровати, вся эта удушливая обида на 10 миль Бруклинского моста прямо сейчас выходили наружу через это тяжелое, прерывистое дыхание. — Потому что мне страшно, Сакс, — глухо, в самое плечо Энди произнесла Эмили, и ее голос надломился, теряя всю свою офисную броню. — Глупо это признавать, но мне невыносимо страшно. Ты пришла в мою жизнь, перевернула все вверх дном, приучила меня к тому, что утром кто-то есть рядом… а потом просто собрала свой вонючий бруклинский секонд-хенд и уехала. И я осталась одна. В этой чертовой квартире. С этими огромными стеклянными окнами. Ты хоть понимаешь, каково это просыпаться в постели, где еще неделю назад было тепло, и натыкаться на пустоту? Я не умею так. Я лучше сдохну здесь, за этим столом, проверяя артикулы, чем вернусь туда и буду выть от того, как там тихо. У Энди внутри все перевернулось. Каждая шестеренка ее логики, которая утверждала, что «Эмили — одиночка и ей нужно пространство», с треском разлетелась в щепки. Она поняла, какую глупость совершила, поддавшись собственным страхам и условностям. Эмили не защищала свое одиночество — она защищала свое разбитое сердце. — Боже, какая же я дура, — прошептала Энди, закрывая глаза и крепче прижимая Эмили к себе, укачивая ее прямо посреди офиса. — Какая же я идиотка, Эмили. Я думала, что мешаю тебе. Я думала, что нагло краду твое личное время, которое ты хочешь провести одна. Все же говорят, что ты ненавидишь, когда нарушают твои границы… — Да к черту мои границы! — Эмили резко приподняла голову, и в ее голубых глазах, полных слез, вспыхнул тот самый яростный, живой огонь. — К черту этот Бруклин, Сакс! Ты понимаешь, что от твоей квартиры до Пятой авеню ехать целую вечность? 10 миль по мосту в час пик! Или 12 миль на этом вонючем метро с тремя пересадками! Это же абсолютно нелогично! Это разрушает весь мой тайм-менеджмент! Энди растерянно моргнула, глядя на эту внезапную топографическую истерику. — Эм, при чем тут тайм-менеджмент?.. — При том! — Эмили судорожно сглотнула, ее щеки наконец залил густой, горячий румянец, а пальцы сильнее сжали воротник тренча Энди. — При том, что тебе совершенно незачем жить так далеко от работы. Это неэффективно. Твоя квартира… да, она милая, там хороший ремонт, но это Бруклин, Андреа! А мой таунхаус находится в двадцати минутах ходьбы от офиса. Или в пяти минутах на машине. Она замолчала на секунду, ее дыхание перехватило, а взгляд заметался по лицу Энди, словно она собиралась совершить самый прыжок с парашютом в своей жизни. — Переезжай ко мне, Сакс, — выдохнула Эмили, и это прозвучало не как приказ, а как самая отчаянная, самая искренняя мольба. — Переезжай обратно. Не в гостевую спальню. К работе ближе. И… мне не хватает тридцати сантиметров на моей кровати. Я спать не могу, когда там никого нет. Пожалуйста... Энди смотрела на нее, и внутри нее расцветало какое-то дикое, абсолютно сумасшедшее счастье. Все сомнения, все кирпичные стены Бруклинского моста, весь этот холод последних дней растворились в одну секунду под пристальным, любящим взглядом этих прозрачно-голубых глаз. — К работе ближе, говоришь? — Энди слабо, нежно улыбнулась, и ее ладонь поднялась выше, мягко ложась на бледную щеку Эмили, стирая большим пальцем одинокую, скатившуюся слезинку. — Исключительно из соображений логистики, — шмыгнула носом Эмили, но ее тело полностью расслабилось в руках Энди, принимая это тепло как должное. — Хорошо, — тихо сказала Энди, наклоняясь к ее лицу. — Я перееду. Завтра же соберу все коробки обратно. Из соображений логистики. Их поцелуй посреди пустого, залитого неоном Runway был совсем другим, нежели утром в субботу. В нем не было страха разлуки или неуверенности, только глубокое, осознанное облегчение и колоссальная, накопившаяся за неделю жажда друг друга. Энди целовала ее медленно, глубоко, заставляя Эмили забыть о черном кофе, сентябрьском номере и боли в спине. Британка ответила мгновенно, вплетая пальцы в темные кудри Энди, притягивая ее к себе так близко, словно пыталась навсегда стереть эти проклятые 10 миль разделявшего их пространства. Здесь, на тридцать пятом этаже небоскреба, посреди глянцевого царства фальши и холода, они наконец-то нашли свою абсолютную, незыблемую точку опоры. Логистика их жизней наконец-то сошлась в одной идеальной системе координат