Привычка быть рядом

Четверг начался с того, что логистика, о которой так яростно пеклась Эмили, окончательно полетела к чертям. Вместо того чтобы собирать вещи «завтра же», Энди была вынуждена провести половину дня на телефоне с редакцией The New York Mirror, куда она ещё месяц назад — до того, как Runway превратился в филиал её личной драмы — отправила свой большой материал о забастовке портовых рабочих в Квинсе. Редактор отдела политики, суровый мужчина с прокуренным голосом, позвонил в девять утра и потребовал немедленных правок. Ей пришлось прямо на кухонном острове, среди полуразобранных коробок, спешно перекраивать текст, вспоминая всё, чему её учили на факультете журналистики Северо-Западного университета. Она была журналисткой до мозга костей — человеком факта, текста и социальной изнанки, а не тонких психологических материй, которые она сейчас так отчаянно пыталась распутать в отношениях с первой ассистенткой Миранды Пристли. Её дипломная работа о манипуляциях в печатных СМИ лежала где-то на дне одной из этих коробок, но прямо сейчас Энди Сакс занималась практической журналистикой самого высшего пилотажа: она пыталась совместить несовместимые графики двух абсолютно разных жизней. В таунхаус на Манхэттене она приехала только к семи вечера. На этот раз у подъезда не было белого фургона. Был обычный жёлтый кэб, в багажник которого Энди запихала две самые необходимые сумки, те самые, с кокосовым шампунем, растянутыми свитшотами и книгами. Остальную часть бруклинской квартиры она решила оставить «на потом», заперев её как своего рода тыловую базу. Эмили ждала её. Дверь квартиры была приоткрыта — немыслимое нарушение протоколов безопасности для Чарлтон. В гостиной было тихо, панорамные окна отражали первые вечерние огни Таймс-сквер, а из кухни доносился умопомрачительный запах свежего чесночного багета и запечённого лосося. Никакого чёрного дегтярного кофе. На столе стояли две глубокие тарелки и бутылка охлаждённого белого вина. Эмили стояла у плиты, спиной к двери. На ней был огромный, явно великоватый ей серый худи, который Энди оставила здесь неделю назад, и простые домашние трикотажные шорты. Лоферы от Celine были отброшены в сторону, и британка стояла босиком, слегка перенося вес на здоровую левую ногу. Её плечи больше не напоминали жесткие углы жакета McQueen, они были мягкими и немного уставшими. Энди тихо опустила сумки на паркет и на цыпочках подошла со спины. Она молча обхватила Эмили за талию, утыкаясь носом в её мягкие, пахнущие домашним теплом рыжие волосы, которые больше не были стянуты в карательный офисный хвост. Эмили вздрогнула, но тут же расслабилась, откидывая голову назад, на плечо брюнетки. — Ты опоздала на сорок минут, Сакс, — тихо, без капли прежней ледяной злости проворчала она, накрывая ладони Энди своими тонкими пальцами. — Твой редактор из Mirror — тиран. Я проверила его расписание через свои каналы, он держит стажёров в чёрном теле. Тебе нужно переписать ту часть про профсоюзы, она слишком… академическая. Ты журналист, Андреа, пиши жестче, как ты умеешь, когда злишься на меня. Энди тихо рассмеялась, сильнее прижимая её к себе и чувствуя, как внутри окончательно расправляется та самая пружина, что давила на сердце последние дни. — Ты проверяла моего редактора? Серьёзно, Чарлтон? Твой контроль выходит на какой-то новый, пугающий уровень. — Это называется «оптимизация ресурсов», — Эмили повернулась в её руках, оказываясь лицом к лицу. На её щеках горел слабый румянец, а под глазами всё ещё залегали тени, но взгляд голубых глаз был чистым, глубоким и абсолютно живым. В нём больше не было того выжженного, неонового одиночества Пятой авеню. — Садись есть, — Эмили ткнула её пальцем в грудь. — Я приготовила это сама. Ну, то есть, лосось из доставки, но багет я разогревала в духовке лично. И если ты скажешь, что в Бруклине багеты вкуснее, я вышвырну твои сумки в окно. На все 10 миль назад. — Не скажу, — Энди улыбнулась, перехватывая её руку и целуя внутреннюю сторону запястья, туда, где тонко пульсировала жилка. — Здесь всё гораздо вкуснее. И ближе. Они сидели на полу у дивана, точно так же, как две недели назад, деля одну тарелку на двоих и запивая рыбу сухим вином. Эмили больше не пыталась держать спину идеально прямой, она полулежала, вытянув травмированную ногу и упираясь боком в бедро Энди. Напряжение Сентябрьского Номера, правки Миранды и весь этот глянцевый ад остались где-то там, за толстыми стенами кондоминиума, на тридцать пятом этаже небоскрёба. Здесь, внутри этого радиуса, существовала только их собственная, вымоленная и наконец-то обретённая нормальность. — Сакс? — тихо позвала Эмили, когда бутылка вина опустела наполовину. Она крутила в пальцах тонкую ножку бокала, глядя на то, как блики манхэттенского неона играют на стекле. — М-м? — Энди перебирала пальцами рыжие пряди её волос, аккуратно распутывая мелкие узелки. — Тот психолог… К. М. на Гринвич-Виллидж, — Эмили сделала паузу, её голос стал чуть глуше. — Она сказала, что моя потребность в тотальном контроле это деривация страха перед тем, что мир вокруг меня может рухнуть в любую секунду. Как тот дуб в Кенте. И что единственный способ с этим справиться — это найти человека, который сможет удерживать этот мир вместе со мной, когда у меня начнут отказываться тормоза. Энди замерла. Её рука остановилась на рыжих волосах. Она не была психологом, она не знала правильных терминов и терапевтических методик, но как журналист она умела слушать то, что скрывалось между строк. За этой сухой, почти научной формулировкой скрывалось самое глубокое, самое интимное признание, на которое Эмили Чарлтон в принципе была способна. — И как? — тихо спросила Энди, наклоняясь к её уху. — Нашла? Эмили повернула голову, её голубые глаза оказались совсем близко. В них плескалось столько хрупкого, пугающего и одновременно незыблемого доверия, что у Энди перехватило дыхание. — Я думаю, что этот человек слишком много думает о бруклинских профсоюзах и совершенно не умеет варить латте на миндальном молоке, — прошептала Эмили, и на её губах появилась та самая, её фирменная, тёплая и язвительная улыбка. — Но у неё есть тридцать сантиметров на моей кровати. И мне этого достаточно. Энди не ответила словами. Она просто потянулась вперед и накрыла её губы своими. Этот поцелуй был медленным, тягучим, со вкусом белого вина и запечённого лосося, наполненным абсолютным, звенящим покоем. Они больше ничего не делили — ни мили, ни минуты, ни пространство. Они просто вернулись домой