Где дождь не смывает твоё имя.

В аптеке пахнет картоном и отчаянием. Я знаю этот запах. Он въелся в стены за полтора года, что я торчу здесь за стойкой. Смесь стерильного спирта, дешёвого освежителя воздуха и чужой боли — её приносят с собой покупатели, даже когда молчат. Боль пахнет по-разному: у старух с хроническими болячками — камфорой и увяданием, у молодых матерей с рецептами на антибиотики для детей — усталостью и беспокойством. А моя собственная боль не пахнет ничем. Она просто есть. Постоянно. Как фон, как шум в ушах, как второй слой кожи, который невозможно содрать. За окном ноябрь. Дождь льёт уже третьи сутки, и я перестал обращать на него внимание. Город привык к влажности — фонари расплываются в жёлтых ореолах, асфальт блестит, как зеркало. В час ночи прохожих почти нет. Только те, кому не спится. Те, кто ищет способ забыться. Я работаю в круглосуточной аптеке на окраине. Сознательно выбрал это место — подальше от центра, от старых знакомых, от напоминаний. Мне нужно было исчезнуть. Спрятаться. Перестать быть тем Ши Цинсюанем, которого все знали. Мне почти удалось. На часах два ноль семь. В аптеке тихо. Только мерное жужжание холодильников и монотонный писк кассового аппарата. Я люблю эту тишину. Она не требует отвечать. Не задаёт вопросов. Не смотрит с осуждением. Я прокручиваю в голове остатки дня. Утром пришла женщина с направлением на антидепрессанты. Она плакала, пока я оформлял продажу. Я дал ей салфетку и ничего не сказал. Потому что что я могу сказать? Что «всё наладится»? Враньё. Что «лекарства помогут»? Помогают не все. Вечером забегал мужчина — купил презервативы и посмотрел на меня так, словно я был частью его фантазий. Я посмотрел в ответ так, чтобы он передумал. Сработало. Теперь — тишина. И дождь. Дверь открывается. Сначала я слышу звук — знакомый писк доводчика. Потом чувствую запах — мокрой шерсти, табака и чего-то ещё. Того, что заставляет мои пальцы замереть на полпути к клавиатуре. Я не поднимаю голову. Не сразу. У меня выработался рефлекс: сначала закончить действие, потом посмотреть. Но этот запах… я знаю его. Забыл. Похоронил. А он вернулся. Стоит на пороге, стряхивая капли с плеч чёрного пальто. Я поднимаю взгляд. И мир останавливается. Хэ Сюань. Он стоит в трёх метрах от меня. Живой. Настоящий. Не в кошмаре, не в случайном прохожем, в котором мне мерещился его силуэт, — здесь. В моей аптеке. В два часа ночи. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться с такой силой, что я слышу его в ушах. Он изменился. Осунулся. Под глазами — тени, которые говорят о бессоннице дольше любых слов. Волосы длиннее, чем я помню, падают на лоб непривычной чёлкой. Он похудел — пальто висит мешковато, хотя раньше сидело идеально. Но глаза — те же. Тёмные. Глубокие. С тем странным выражением, которое я никогда не умел читать. Сейчас они смотрят на меня. Узнают. Зрачки расширяются. Он замирает — на секунду, на две. Пальцы сжимают лямку рюкзака. Я вижу, как дёргается его кадык, когда он сглатывает. — Цинсюань. Моё имя из его уст. Через два года, три месяца и шесть дней. Я не двигаюсь. Стою за стойкой, в белом халате, с бейджиком, на котором написано «Ши Цинсюань. Фармацевт». Я — другая версия себя. Та, которая не смеётся. Не улыбается. Не верит. — Что вам нужно? — мой голос звучит ровно. Я тренировался. Долго. В зеркале, в пустой квартире, в разговорах с незнакомцами. Говорить без эмоций, когда внутри всё кипит. Он делает шаг к стойке. Один. Неуверенный. — Ты работаешь здесь? Глупый вопрос. Бейдж на моей груди горит именем. Но я не отвечаю. Просто смотрю. — Ты изменился, — говорит он. Как будто это объяснение. Как будто это прощение. — Люди меняются. — Я беру ручку, возвращаюсь к журналу. Буквы плывут, но я делаю вид, что заполняю документы. — Что вам нужно? Если лекарства — назовите. Если нет — аптека закрывается на переучёт через час. — Ты работаешь до трёх? — Это вас не касается. — Цинсюань… — Не произноси моё имя. — Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. В первый раз — по-настоящему. Позволяю ему увидеть всё. Пустоту. Усталость. Следы того, что он сделал.— Ты потерял это право. Два года назад. Он молчит. Дождь барабанит по крыше, и я ненавижу этот звук. Он напоминает мне о той ночи. О пустой квартире. О заблокированном номере. О листке бумаги, на котором я написал «Зачем?» и не получил ответа. — Я не знал, — наконец говорит он. Голос садится, ломается на середине. — Я не знал, что ты… — Ты не знал — что? Что я не справился? Что мать умерла? Что меня положили в психушку? — слова вылетают быстрее, чем я успеваю их остановить. Горло режет, но я не могу замолчать. — Ты исчез, Хэ Сюань. В день, когда она умирала. Ты удалил все свои страницы, сменил номер, уехал из города. Ты даже не оставил записки. — Я не мог… — Не мог что? Сказать правду? — я усмехаюсь. Горько. Безрадостно. — Или ты просто боялся, что я попрошу тебя остаться? Он смотрит на свои руки. Они дрожат. Я замечаю это и почему-то чувствую удовлетворение. Пусть и ему будет больно. Пусть не одному мне. — Я пришёл за снотворным, — тихо говорит он. — Я не знал, что ты здесь работаешь. Честно. — Случайностей не бывает. — Ты раньше так не считал. — Я раньше много чего не считал. — Я откладываю ручку, встаю. Ноги дрожат, но я не показываю. — Мелатонин есть без рецепта. Рецептурное — только от врача. — Мелатонин не работает. — Значит, вам к врачу. Он смотрит на меня — долго, пристально, как будто пытается прочитать что-то на моём лице, чего я сам не вижу. — Врачи не помогают. — Тогда я бессилен. Я отворачиваюсь к кассе. Пересчитываю мелочь. Сто тридцать семь. Сто тридцать восемь. Сто тридцать девять. Это помогает — сосредоточиться на цифрах, на однообразном движении, на чём угодно, кроме его присутствия. Он не уходит. Я чувствую его взгляд на своей спине. Тяжёлый. Виноватый. Жалостливый. И это вызывает во мне ярость — глухую, животную, которую я сдерживаю из последних сил. — Уходи, Хэ Сюань, — говорю, не оборачиваясь. — Пожалуйста. Последнее слово добавляю почти шёпотом. Почти мольбой. Секунда. Две. Три. Дверь пискнула. Холодный воздух ворвался в аптеку, смешиваясь с запахом мокрого асфальта. Потом тишина. Я стою, опираясь руками о стойку, и понимаю, что пальцы дрожат. Всё тело дрожит — крупной, неконтролируемой дрожью, которую я не могу остановить. Врач в больнице говорила: «Панические атаки — это реакция тела на травму. Они не опасны. Просто дышите». Врач врала. Они опасны. Потому что каждая атака напоминает мне о том, что я не вылечился. Что я всё ещё тот самый Цинсюань, который стоял на подоконнике и смотрел вниз, считая этажи. Семнадцатый. Шестнадцатый. Пятнадцатый. Я вытираю лицо ладонью — влажной от пота. На часах два двадцать. До конца смены ещё сорок минут. Но я не могу здесь оставаться. Не могу дышать этим воздухом, в котором до сих пор витает его запах. Я закрываю аптеку раньше. *** Выхожу на улицу под дождь без зонта, без капюшона. Пусть вода течёт по лицу — так никто не поймёт, что это слёзы. Иду домой. Мимо спящих домов, мимо закрытых магазинов, мимо фонарей, которые горят впустую. Дома я не раздеваюсь. Сажусь на пол в прихожей, прислонившись спиной к стене, и смотрю на свои руки. Он был здесь. Хэ Сюань. Стоял в трёх метрах от меня. Дышал. Смотрел. Я должен был быть к этому готов. Знал, что когда-нибудь он вернётся. Знал — и всё равно не подготовился. Потому что невозможно подготовиться к тому, что человек, который сломал тебя, снова появится на пороге и скажет твоё имя так, будто ничего не случилось. Я достаю телефон. В контактах до сих пор есть его номер. Удалённый. Заблокированный. Вычеркнутый. Но я помню наизусть. Два года — и не забыл. Набираю сообщение. «Ты зачем пришёл». Стираю. «Я ненавижу тебя». Стираю. «У тебя всё хорошо?» Стираю. В итоге не отправляю ничего. Просто блокирую его номер — снова — хотя знаю, что это бесполезно. Он найдёт другой способ. Он всегда находил. Я ложусь на пол лицом вверх. Смотрю на потолок — белый, пустой, без единого пятна. Таким я хотел бы видеть свою память. Чистой. Пустой. Свободной от него. Но память — не потолок. Её не побелишь. А он — не пятно. Он — вся стена. И я понятия не имею, как теперь с этим жить.Я не сплю этой ночью. Не сплю уже третью, если честно. Но это неважно — бессонница стала моей постоянной спутницей ещё в больнице. Вместе с ней приходят воспоминания, которые я пытаюсь затопить таблетками. Таблетки не помогают. В семь утра я встаю. Иду в душ — долго стою под горячей водой, пока кожа не краснеет. Смотрю на свои запястья. Шрамы побледнели, но не исчезли. Они всегда будут со мной — как напоминание о том, насколько хрупкой может быть грань между «жить» и «не жить». Одеваюсь. Белый халат. Бейдж. Нейтральное выражение лица, которое не вызывает вопросов. В аптеку я прихожу за час до открытия. Перебираю лекарства. Расставляю по полкам. Это помогает — механическая работа, не требующая мыслей. Мысли приходят сами. Они приходят в виде его лица. Его голоса. Его имени, которое я повторяю про себя, как мантру — Хэ Сюань, Хэ Сюань, Хэ Сюань. Чтобы привыкнуть. Чтобы перестать вздрагивать при звуке этих слогов. К обеду я почти убеждаю себя, что справлюсь. А потом снова вижу его за стеклянной дверью. Он стоит на улице. В том же чёрном пальто. Волосы мокрые — снег пошёл, крупными хлопьями, которые сразу тают на асфальте. Он не заходит. Просто смотрит на меня через стекло. Я отворачиваюсь к кассе. Пересчитываю монеты — раз, другой, третий. Когда снова поднимаю глаза — его нет. Только отпечаток ладони на запотевшем стекле. Я тру его рукавом халата. Стираю. Забываю. Не забываю. Никогда