Где дождь не смывает твоё имя.

После той ночи в аптеке я не спал. Не то чтобы я хорошо спал последние два года — в Ухане, куда сбежал, было шумно и душно, и бессонница стала моей постоянной спутницей. Но теперь к этому прибавилось кое-что ещё. Его глаза. Пустые, как выбитые окна в заброшенном доме. Его голос, произнёсший: «Ты потерял это право». Я лежал на узкой кровати в дешёвом хостеле на окраине Шанхая, куда вернулся сегодня утром, сжимал телефон и прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд. Сюда я добрался поездом — четырнадцать часов в плацкарте, потому что больше не мог оставаться в Ухане. Не мог дышать тем же воздухом, где два года убеждал себя, что поступил правильно. Я убеждал себя, что защищал его. От себя. От правды. От выбора, который ему пришлось бы сделать. Я был идиотом. Остаётся только один человек. Се Лянь. Я нашёл его номер в старом телефоне — том, который не выкинул, хотя должен был. Все два года он пролежал на дне рюкзака, как доказательство того, что у меня когда-то была другая жизнь. До Уханя. До лжи. До того, как я всё разрушил. «Мне нужно поговорить с тобой», — написал я. Ответ пришёл через минуту. Се Лянь всегда отвечал быстро. «Я знаю. Завтра в три. Кафе на Нанкин-роуд».

***

Я пришёл за час. Сидел у окна, смотрел на бесконечный поток людей и пытался собрать мысли, разбегавшиеся, как тараканы на свету. Шанхай. Город, где мы встретились. Где я впервые увидел его улыбку. Где мы целовались на крыше общежития под летним дождём. Где я обещал, что никогда не уйду. Где я сломал всё, до чего смог дотянуться. Два года. Я прятался в Ухане, работал переводчиком в крошечной конторе, снимал комнату в коммуналке, пил по ночам дешёвое пиво и убеждал себя, что я жертва. Что Ши Уду украл у меня родителей. Что Цинсюань — просто напоминание о боли, которую я не могу забыть. Но это было ложью. Ши Уду не убивал моих родителей. Он не сидел за рулём того грузовика. Он не врезался в машину отца и матери на трассе. Он просто… делал свою работу. Был адвокатом. Защищал тех, кто должен был понести наказание. Я узнал правду через полгода в Ухане. Сидел в дешёвой забегаловке, листал новости на телефоне и наткнулся на старую статью. Фамилия Ши бросилась в глаза. Я перерыл всё — судебные документы, отчёты, комментарии. Водителя грузовика оправдали. Не потому, что Ши Уду был гениальным защитником. А потому, что у следствия не хватило доказательств. Экспертиза показала: родители выехали на встречную полосу. Грузовик не успел затормозить. Всё, что сделал Ши Уду — нанял хорошего эксперта, который доказал невиновность клиента. Он просто делал свою работу. А я вознёс его в ранг убийц, потому что мне нужно было на кого-то злиться. Потому что злиться на себя оказалось слишком больно. И теперь этот гнев, эта ложь, это неумение отличить правду от вымысла — они стоили мне всего.

***

— Ты выглядишь ужасно. Я поднимаю голову. Се Лянь стоит напротив. Он не изменился — всё та же прямая осанка, аккуратно зачёсанные волосы, светлый свитер, делающий его похожим на учителя из старой английской школы. Но под глазами залегли тени, которых раньше не было. И он смотрит на меня иначе. Раньше в его взгляде жила лёгкая насмешка — мол, что этот мрачный тип делает рядом с моим сияющим другом. Сейчас — холод. Отстранение. Будто я ошибка, которую нужно исправить. Он садится напротив. Делает заказ официанту — зелёный чай, без сахара. Ждёт, пока тот отойдёт. — Ты хотел говорить, — произносит он. Не спрашивает. — Говори. — Как он? — Мой голос хриплый, как после долгой болезни. — Как Цинсюань? Се Лянь медлит. Смотрит на меня поверх чашки. — Ты серьёзно не знаешь? — В его голосе нет насмешки. Только горечь. — Ты правда не представляешь, что с ним стало после того, как ты исчез? — Я был в Ухане. — Это я знаю. — Он отставляет чашку. — Я спрашиваю: ты правда не знаешь или просто не хочешь знать? Я молчу. Потому что боялся знать. Потому что если бы узнал, что ему плохо, — не выдержал бы. Вернулся бы. А я не мог вернуться — с этой ложью в голове, с этой ненавистью к его брату, которая была единственным, что держало меня на плаву. — Он звонил тебе, — говорит Се Лянь. — Семь раз. В день смерти матери. Ты не взял трубку. Я закрываю глаза. Мать Цинсюаня. Я помню её — маленькую, сухонькую женщину с тёплой улыбкой. Она пекла печенье и отправляла нам в Шанхай посылками. Цинсюань говорил: она единственный человек, который верит в него без условий. Она умерла. А меня не было рядом. Я даже не знал. — Он думал, что ты просто игнорируешь его, — продолжает Се Лянь. — Что вы поссорились из-за ерунды. Что завтра ты придёшь, и вы помиритесь. — Голос твердеет. — А потом он приехал домой. И понял, что тебя больше нет. Я сжимаю край стола. Пальцы белеют. — Вещи исчезли. Аккаунты удалены. Ты даже записки не оставил, Хэ Сюань. Просто… вычеркнул себя из его жизни. Будто вас никогда не существовало. — Я должен был… — Что? — перебивает Се Лянь. — Что ты должен был? Объяснить? Попрощаться? Сказать хотя бы «прости» за то, что уходишь в день, когда его мир рушится? Я не могу на него смотреть. Отвожу взгляд к окну. — Он пытался покончить с собой, — говорит Се Лянь, и его голос наконец дрожит. — Семнадцатый этаж. В той квартире . Семнадцатый этаж. Сердце пропускает удар. Потом бьёт где-то в горле, мешая дышать. Я вижу это. Я всегда это видел — в кошмарах, в мгновениях между сном и явью. Он стоит на балконе. Ветер треплет волосы. Он смотрит вниз, на огни Шанхая — те самые, на которые мы смотрели вместе. «Как красиво, — говорил он. — Давай всегда так стоять и смотреть на город». Я обещал. Но меня не было рядом. Я был в Ухане. Пил дешёвое пиво и убеждал себя, что он в порядке. Что ему лучше без меня. Что я поступил правильно. — Я успел, — говорит Се Лянь. — Выбил дверь. Стащил его с подоконника. Он был лёгким — слишком лёгким. Не ел несколько дней. — Пауза. — Он кричал. Бил меня. Кричал, что хочет к тебе. Что ты обещал. А потом замолчал. — Замолчал? — переспрашиваю я. Голос чужой, не мой. — Полгода в психиатрической больнице. — Се Лянь смотрит в упор. — Он не разговаривал. Вообще. Лежал на койке и смотрел в стену. Иногда плакал во сне. Звал тебя. Я закрываю лицо руками. Перед глазами — он. В белой палате с серыми стенами. С капельницей в вене. С бинтами на запястьях — я знаю, что они там были. Я вижу, как он сжимает простыню, смотрит в одну точку и молчит. «Звал тебя», — сказал Се Лянь. В груди что-то разрывается. Не сердце — оно уже было разбито. Что-то глубже. То, что отвечает за способность жить дальше. — Когда он вышел, — голос Се Ляня становится тише, — он стал другим. Не улыбается. Не шутит. Устроился в аптеку на ночные смены. Сказал, что так спокойнее. — Я не знал, — шепчу я. — Я ничего не знал. — Ты не хотел знать. — Се Лянь смотрит без жалости. — В этом разница.

***

Я вспоминаю, как мы познакомились. Первый курс. Шанхайский университет. Он вбежал в аудиторию с пачкой флаеров, чуть не споткнулся о порог и рассыпал их по полу. Я сидел на последней парте, смотрел на него и думал: «Боже, какой же он громкий». Он собрал флаеры, подошёл ко мне и улыбнулся. — Ты новенький? Я тебя раньше не видел. — Я здесь полгода. — Серьёзно? — Он наклонил голову, и волосы упали на глаза. — Как тебя зовут? — Хэ Сюань. — Хэ Сюань, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Красивое. Я — Ши Цинсюань. Староста. Организатор. Профессиональный надоедала. Он протянул руку. Я пожал. С тех пор я не мог её отпустить. Мы ругались. Постоянно. Из-за того, что я слишком закрытый, из-за того, что он слишком шумный, из-за того, что он ревновал меня к одногруппникам, а я ревновал его ко всему миру. Но мирились так же бурно — поцелуями в столовой, ночными разговорами на крыше, обещаниями, которые сейчас кажутся насмешкой. — Ты останешься со мной? — спрашивал он иногда, когда мы лежали в темноте. — Всегда, — отвечал я. Я врал. Не знал тогда, но врал. Потому что «всегда» закончилось в тот миг, когда я решил, что знаю лучше. Когда решил, что боль от потери родителей важнее любви к нему. Когда решил, что его брат — это и есть он сам. Ши Уду был адвокатом. Защищал водителя грузовика. Выиграл дело. Водителя оправдали. Это была его работа. И я ненавидел его за это. Так сильно, что перенёс ненависть на Цинсюаня. Но ведь Цинсюань не выбирал своего брата. Не выбирал его профессию. Не выбирал то, что случилось на трассе. Он просто любил меня. А я — я сломал его за то, в чём он не был виноват. — Он всё ещё тебя ждёт, — говорит Се Лянь. Я поднимаю голову. — Что? — Он ненавидит тебя. И он ждёт тебя. Для него это одно и то же. — Се Лянь отпивает чай. — Я вижу. По тому, как он смотрит на дверь в аптеке. По тому, как спрашивает, не звонил ли я тебе. Я смотрю на свои руки. Они дрожат. — Я не заслуживаю… — Не заслуживаешь, — перебивает Се Лянь. — Ты не заслуживаешь его прощения. Ты не заслуживаешь второго шанса. Но он всё равно ждёт. Он встаёт. — Я желаю тебе удачи, Хэ Сюань. Правда. Он заслуживает быть счастливым. Даже если счастливым его сделаешь не ты. — Он смотрит сверху вниз. — Но если ты причинишь ему боль снова — я сделаю твою жизнь очень сложной. Он уходит. Я остаюсь сидеть за столиком на двоих, глядя на пустую чашку зелёного чая.

***

Я иду к нему. В аптеку. Знаю, что он работает сегодня. Знаю, что его смена заканчивается в восемь. Прихожу за час до закрытия и жду под фонарём напротив входа. Дождь в Шанхае не прекращается. Льёт четвёртые сутки. Холодно, мерзко, тоскливо. Я не чувствую холода. Только пустоту. Он выходит. В белом халате, с сумкой через плечо. Уставший. Бледный. Тени под глазами стали глубже, чем вчера — или мне просто кажется. Он замечает меня. Замирает. — Ты не уехал, — говорит. Не спрашивает. — Нет. — Зачем? — Я хочу поговорить с тобой, Цинсюань. Пожалуйста. Его лицо напрягается. Он делает шаг назад — инстинктивно, как зверь, учуявший опасность. — Не называй меня так. — Голос резкий, колючий. — Мы не настолько близки. — Цинсюань… — Я сказал! — Он повышает голос. Прохожие оборачиваются, но ему плевать. — Ты потерял право называть меня по имени. Потерял право стоять здесь. Потерял право смотреть на меня. Я делаю шаг вперёд. Он отступает. — Не подходи, — говорит. Голос дрожит — я слышу. — Не прикасайся. Не смотри. — Я хочу объяснить… — Объяснить что? — Он усмехается. Горько. Безрадостно. — Что ты испугался? Что думал, будто защищаешь меня? Что твоя любовь была такой большой, что ты решил за меня, как лучше? — Да, — говорю я. — Именно это. Я был дураком. — Ты был не дураком, Хэ Сюань. — Он смотрит прямо в глаза. В них — боль. Столько боли, что у меня перехватывает дыхание. — Ты был трусом. Он прав. Я трус. Я всегда был трусом. — Я знаю, — говорю я. — Знаю, что ты не захочешь меня слушать. Но я хочу сказать. Хотя бы раз. — А я не хочу слушать. Он разворачивается и идёт прочь. Я делаю шаг следом. — Не иди за мной, — бросает через плечо. — Оставь меня в покое. — Не могу. Он останавливается. Оборачивается. В его глазах — ярость. Настоящая, живая — такой не было в аптеке. — Почему? — шипит он. — Почему ты не можешь оставить меня в покое? У тебя уже получилось однажды. Неплохо вышло. Повтори. Каждое слово — как удар. Я сглатываю. Горло пересохло. — Потому что я люблю тебя. Он замирает. На секунду. На две. На три. А потом его лицо меняется. Ярость уходит. Остаётся только усталость. И пустота — та самая, что я видел в аптеке. — Не надо, — говорит он. Тихо. Почти шёпотом. — Не надо, Хэ Сюань. Не делай ещё больнее. Он разворачивается и уходит. Быстро. Почти бегом. Я смотрю ему вслед. Хочу броситься за ним. Схватить за руку, развернуть к себе, сказать всё, что не сказал два года назад. Но не могу. Потому что он попросил не подходить. Потому что он поставил границу, и я не имею права её нарушать. Я стою под фонарём, смотрю на удаляющуюся фигуру и чувствую, как дождь смешивается со слезами. Я не плакал со смерти бабушки. Сейчас плачу.

***

Я иду за ним. На расстоянии. Не приближаясь. Не окликая. Он знает. Я вижу по тому, как напрягается его спина, как он ускоряет шаг. Но не оборачивается. Не прогоняет. Мы идём по ночному Шанхаю. Мимо ярких витрин, уличных музыкантов, пар, держащихся за руки. Он сворачивает в переулок. Я — за ним. Выходит к реке Хуанпу. Останавливается у парапета. Смотрит на тёмную воду, в которой отражаются огни небоскрёбов. — Ты всё ещё здесь, — говорит. Не спрашивает. — Я здесь. — Я просил тебя уйти. — Ты просил. — Я делаю шаг вперёд. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки. — Но я не могу. — Почему? — Потому что я уже ушёл однажды. — Мой голос дрожит. — И это было самой большой ошибкой в моей жизни. Он молчит. Смотрит на воду. — Я узнал про твоего брата, — говорю я. — Правду. Ши Уду не убивал моих родителей. Он просто делал свою работу. — И что? — Он поворачивается ко мне. В глазах — усталость. — Это что-то меняет? — Я хочу, чтобы ты знал: теперь я понимаю. Ты не виноват. Ни в чём. Ни в том, что случилось с моей семьёй. Ни в том, что сделал я. — Я сглатываю. — Вина только моя. Он смотрит на меня долго. Очень долго. — Ты прав, — говорит наконец. — Это твоя вина. Отворачивается. — Я не могу тебя простить, Хэ Сюань. Не сейчас. — Я знаю. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь. — Я знаю. — Тогда зачем ты здесь? Я смотрю на его профиль — бледный, острый, с тёмными кругами под глазами. — Чтобы ты знал, — говорю я. — Что я здесь. Что я больше не уйду. Даже если ты никогда не простишь. Он не отвечает. Не оборачивается. Мы стоим у реки. Дождь льёт. Вода течёт. Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сможет ли он когда-нибудь смотреть на меня без боли. Не знаю, сможем ли мы вернуть то, что потеряли. Но я знаю одно. Я больше никогда не уйду. Я останусь здесь. В Шанхае. Рядом с ним. Даже если он будет прогонять. Даже если будет молчать. Даже если никогда не простит. Я останусь. Потому что это единственное, что я могу сделать.