Где дождь не смывает твоё имя.

Сегодня я не работаю. Наконец-то. Я взял выходной. Первый раз за три долгих, выматывающих месяца. Знаете, это не потому, что я чувствую себя разбитым — хотя, если честно, я разбит вдребезги. И не потому, что подхватил простуду или мне нужно «перезагрузиться». Нет. Всё гораздо хуже и одновременно проще. Я просто больше не могу притворяться. Не могу делать вид, что моё сердце — это не кусок льда, который кто-то раздавил каблуком. Не могу изображать, что я в порядке. Потому что я — не в порядке. И, кажется, никогда уже не буду. Он приходил вчера. Опять. Он стоял под тем самым фонарём, прямо напротив аптеки, и ждал, когда я выйду. Я видел его из окна — это чёрное пальто, которое я ненавижу, потому что оно делает его ещё более мрачным и недосягаемым. Мокрые волосы прилипли ко лбу. А под глазами залегли такие тени, что они стали глубже, чем в прошлый раз, словно кто-то нарисовал их углём. Он не спал. Я это знаю, потому что сам не сомкнул глаз. Я узнаю эту бессонницу — она давно стала моей. Ещё одна общая деталь, которую я никогда у него не просил. Ещё одна нить, которая связывает нас сильнее, чем мне хотелось бы. Я вышел через чёрный ход. Сбежал, как крыса с тонущего корабля, — жалко, трусливо, но это было единственное, что я умел в тот момент. Не потому, что я слабый. А потому, что смотреть в его глаза было выше моих сил. Я не мог вынести его голоса — даже молчаливого, висящего в воздухе между нами. Я не мог дышать одним воздухом с человеком, который разобрал меня на части, а теперь стоял и смотрел на меня так, словно это я тот самый злодей, который ушёл первым. Но он пошёл за мной. Я не звал его. Я даже не знал, что он там, пока не обернулся у самого подъезда. Он стоял в десяти метрах, под другим фонарём, и просто… был. Не приближался. Не кричал вслед. Просто существовал. Следовал за мной, как моя собственная тень, как призрак, как жестокое напоминание о том, что от него не спрятаться, даже если бежать со всех ног, даже если сжечь все мосты. Я не сказал ему ни слова. Зашёл в подъезд, нажал кнопку лифта и стоял, оглушённый собственным сердцем, которое колотилось где-то в горле. Хорошо, что он не попросился зайти. Плохо, что внутри, в самой тёмной и запретной части души, я отчаянно хотел, чтобы он попросился. Дома я не стал раздеваться. Просто зашёл в квартиру, прислонился спиной к закрытой двери и медленно сполз по ней на пол. Ботинки в грязи, пальто промокло насквозь, волосы слиплись от влаги — и мне было абсолютно всё равно. Я сидел на холодном полу своей прихожей и смотрел в пустоту. Что мне теперь делать? Я не знал. Совсем. Два года я кропотливо, день за днём, выстраивал эту новую жизнь — тихую, пустую, безопасную, как бетонный бункер. Аптека, четыре стены, одиночество в качестве лучшего друга. Я почти привык. Я научился не просыпаться с криком по ночам. Научился не искать его лицо в толпе прохожих. Научился не замирать от ужаса, когда кто-то нечаянно касался моего плеча в очереди. А теперь он здесь. И все мои стены рушатся, как карточный домик на сквозняке. Я сидел на этом чёртовом полу, обхватив колени руками, и пытался вспомнить, как правильно дышать. Вдох — раз. Выдох — два. Врач в больнице говорила, что это помогает. Врач врала. Ничего не помогало. Только пустота внутри. Только его лицо перед закрытыми глазами. Только тот день — самый страшный день в моей жизни, который я не могу забыть, даже если вырезать себе память раскалённым железом. В тот день умерла моя мама. Я ехал к ней в больницу на такси, сжимая телефон так, что побелели костяшки, и тупо смотрел на экран. Семь пропущенных вызовов. Хэ Сюань не брал трубку. Сначала я думал: он занят. Потом: он не слышит звонка. Потом: он игнорирует меня, потому что мы опять поссорились из-за какой-то ерунды. Я не знал, что он уже уехал. Что его вещей больше нет в нашей квартире. Что он удалил свои аккаунты, сменил номер и исчез из моей жизни навсегда — именно в тот самый час, когда моя жизнь рушилась по-настоящему. Мама умерла в семнадцать минут пятого. Я стоял в больничном коридоре, пахнущем хлоркой и смертью, и смотрел, как медсестра задёргивает белые шторки вокруг её койки. Я не мог поверить. Она ещё утром улыбалась. Она сказала мне: «Цинсюань, не волнуйся, я скоро выпишусь. Мы с тобой напечём печенья, как в детстве». Она врала. Или это я так отчаянно хотел верить, что она не врёт. Я вышел из больницы, сел на мокрую лавочку и набрал его номер снова. «Абонент недоступен». Ещё раз. «Абонент недоступен». Я не плакал. Я просто сидел и смотрел на телефон, будто он мог ожить и заработать, если я буду сверлить его взглядом достаточно долго. Потом я поехал в нашу квартиру. Ключ не поворачивался в замке. Я нажал сильнее, сломал ноготь — дверь открылась. Я зашёл внутрь. Его вещей словно никогда и не существовало. Исчезли книги с полок, исчезла его зубная щётка из стакана, исчез даже его запах — тот самый, табачный, с примесью дождя и чего-то тёплого, такого родного, от чего у меня всегда щемило в груди. Я прошёл в спальню. На кровати лежал мой свитер, который он любил надевать по утрам. Одинокий, смятый, брошенный. Больше ничего. Я открыл шкаф — пусто. Заглянул под кровать — пусто. Проверил ванную — даже его старой бритвы не осталось. Словно я выдумал его всего целиком: его хмурый взгляд, его редкую, такую драгоценную улыбку, его руки, которые когда-то дрожали, когда он касался меня. Я сел на пол посреди пустой комнаты и замер. Я не знал, что делать. Не знал, куда идти. Моя мать только что умерла. Мой парень исчез без следа. Мир сузился до размеров этой проклятой квартиры — до пыльного пола, до голых стен, до тишины, которая давила на уши, как вода на глубине. Я просидел так час. Потом два. Потом четыре. Стемнело, а я даже не включил свет. Я сидел в темноте и смотрел на входную дверь, за которой его больше не было. Я ждал. Всю ночь. Думал: может, он вышел за хлебом? Может, он вышел прогуляться? Но в глубине души я уже всё знал. Знал, когда увидел пустой шкаф. Он ушёл. Навсегда. А потом случилось то, о чём я стараюсь не вспоминать. Я не помню, как оказался на балконе. Помню только холод — лютый, пробирающий до костей. Бетон под босыми ногами. Ветер, который трепал волосы, как сухие листья. Огни ночного Шанхая внизу — такие красивые, такие далёкие, такие манящие. Я смотрел вниз и считал этажи. Семнадцатый… Шестнадцатый… Пятнадцатый… В голове была тишина. Не та, которую я так любил в своей аптеке по ночам. А страшная. Мёртвая. Та, которая наступает, когда мозг просто отключается, потому что не может обработать эту чудовищную боль. Я не хотел умирать. Честно. Я просто хотел перестать чувствовать. Перестать вспоминать его руки. Перестать слышать мамин голос в голове. Перестать. Один маленький шаг — и тишина. Настоящая. Вечная. Я поставил ногу на край. — Цинсюань! — разорвал тишину чей-то крик. Я обернулся. Дверь в квартиру была распахнута, и в проёме стоял человек. Я не узнавал его — лицо расплывалось в темноте и моих собственных слезах. —Не подходи ко мне, — сказал я чужим, хриплым голосом. Не подходи. — Цинсюань, это я. Се Лянь. Спокойно. Всё хорошо. — Ничего не хорошо, — ответил я. — Мама умерла. Он ушёл. Всё кончилось. — Ничего не кончилось, — сделал он шаг вперёд. — Пожалуйста, сойди. Пожалуйста. Я смотрел на него и не понимал, почему он здесь. Потом мне сказали, что я отправил ему одно единственное сообщение. Одно слово: «Прощай». Я не помнил этого. До сих пор не помню. Он схватил меня за руку, дёрнул назад, и я упал на пол балкона, больно ударившись плечом. А потом была темнота. Я не помню, как он тащил меня внутрь. Не помню, как вызвал скорую. Помню только, что бился. Я бился в истерике, кричал, царапал стены, звал его — Хэ Сюаня, Хэ Сюаня, Хэ Сюаня, — пока голос не сорвался и из горла не пошла только беззвучная хрипота. «Ты обещал! — кричал я в пустоту. — Ты сказал „всегда“! Ты врал! Ты всегда врал!» Мне сделали укол, а очнулся я уже в белой палате с серыми стенами, с капельницей в вене и бинтами на запястьях. Психиатрическая больница стала моим домом на следующие полгода. Я не разговаривал там. Вообще. Ни слова. Лежал на койке, смотрел в стену и молчал. Врачи спрашивали: «Вы слышите меня? Вы можете ответить?» Я слышал. Я мог ответить. Я просто не хотел. Потому что если я начну говорить, мне придётся признать, что это всё — реальность. Что она не вернётся. Что он не вернётся. Что я один. Я вспоминаю всё. Вся моя жизнь проносится перед глазами в виде чёртовой презентации — слайд за слайдом, год за годом, каждый миг, проведённый в его объятиях. И завершается этот парад памяти последним кадром, который отравляет моё естество. Я помню тот день. Второй курс. Осень. Мы поругались в сотый раз из-за какой-то ерунды. Я сказал, что он слишком собственник. Он назвал меня легкомысленным. Я хлопнул дверью общежития и ушёл бродить под дождём. Я забрёл в парк, сел на мокрую скамейку и думал: «Зачем мне всё это?» Я не заметил, как стемнело. Не заметил, как перестал плакать. И не заметил, как он сел рядом. Он снял свою куртку, накинул мне на плечи и сказал: «Пойдём домой. Я куплю тебе хот-дог». И я рассмелся сквозь слёзы. Потому что только он мог предложить хот-дог в тот самый момент, когда, как мне казалось, рушится весь мир. И тогда, под этим холодным дождём, я понял. Это не просто «нравится». Это — когда тишина с ним громче любых слов. Когда дождь перестаёт быть просто водой. Я люблю тебя, Хэ Сюань.

***

Теперь эта любовь — моя незаживающая рана. Потому что если бы я знал тогда, как он со мной поступит, я бы отказался от встречи с ним. Но это ложь. Потому что я слишком люблю его. Даже сейчас. Даже после всего. Даже когда каждое воспоминание режет под рёбра, как тупой нож. Я слишком люблю его.

И эта любовь — проклятие, от которого нет лекарства. И, кажется, уже не будет.