Личный лекарь для Герцога

Утро началось в три часа дня. Леонард открыл глаза, и первое, что он понял — за окном уже вовсю светило солнце. Второе — в доме было тихо. Третий час дня, блять. Он проспал почти до вечера. Во всём доме — ни души, если не считать дяди, который уже много лет жил со своей женой на Снежном хребте и появлялся в имении только по большим праздникам. Так что да, никто не собирался подстраиваться под соню. Тем более под соню, который был всего лишь средним сыном. Единственным, кто хоть как-то его понимал, был Скотт. Лекарь постоянно жаловался, что обожает спать до обеда, но работа не позволяет. Он часто засыпал прямо в собственном кабинете — будь проклят тот хер, который придумал эти чёртовы дежурства. Когда Скотта не было на месте, потому что он где-то шлялся, отдуваться приходилось за двоих. Леонард сел на кровати, зевнул и поморщился от холода. Окно осталось открытым на всю ночь — теперь в спальню вползал промозглый сквозняк, от которого по коже бежали мурашки. Он кое-как доковылял до окна, захлопнул его и, шаркая тапками, поплёлся в ванную. Глаза слипались. Он на ощупь нашёл щётку, выдавил пасту и уставился в запотевшее зеркало. Из отражения на него смотрел бледный, растрёпанный тип с фиолетовыми кругами под глазами. — Красавец, — хрипло сказал он сам себе. — Просто писаный красавец. Телефон пиликнул дважды. Первое сообщение от управляющего: расписание дня. Собрание. Снова собрание. Потом ужин с семьёй. Обсуждение свадьбы брата. Какого хера он должен там отсиживаться? Его мнение не стоило и ломаного гроша, и он был уверен — когда он открывал рот, его голос считали «полбалла». Просто чтобы не обидеть. Второе сообщение от Скотта. «Ты лучше себя чувствуешь?» Леонард замер с щёткой во рту. Волнуется. Приятно. «Ах да, совсем забыл. Доброе утро» Герцог зажал щётку между зубов и принялся печатать дрожащими пальцами. «И тебе доброе. Врать не буду — лучше не стало» Он хотел добавить: «Так что у тебя есть повод заскочить ко мне и напоить меня чаем». Но вовремя прикусил язык. Не стоит. Не сейчас. Не с этим. Когда он закончил с приготовлениями — поправил воротник, пригладил волосы, вздохнул в зеркало последний раз — и вышел в коридор, он не сразу понял, что произошло. Кто-то выскочил из-за двери. Холодный наконечник копья упёрся ему прямо в солнечное сплетение. — ТИШЕ, ТИШЕ! ЭТО Я! — Боже, Скотт! — оружие исчезло так же быстро, как и появилось. Леонард выдохнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты меня напугал до усрачки. — Решил, что это тебя взбодрит, — лекарь ухмыльнулся. — Идиот. Леонард прошёл мимо него, остановился у окна в коридоре. За окном разливался медовый свет — солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые, почти тягучие оттенки. — Зато я твой идиот. Леонард замер. Он медленно повернул голову и уставился на Скотта. Тот стоял в двух шагах, улыбался во весь рот — дурацкой, открытой, какой-то по-детски счастливой улыбкой. В животе что-то подпрыгнуло. Потом перевернулось. Потом ухнуло вниз, оставляя после себя горячую волну, которая разлилась по всему телу — от макушки до кончиков пальцев. Леонард почувствовал, как краснеет. Всё лицо. Шея. Даже ключицы, наверное, стали пунцовыми. — Ну… — Скотт вдруг замялся, почесал затылок и нервно хохотнул. — В смысле… я твой друг. Ты понял. «Друг, — эхом отозвалось в голове. — Всего лишь друг». Леонард кивнул, не в силах выдавить ни слова. Он развернулся и пошёл вперёд, чувствуя, как Скотт следует за ним. Или ему показалось? Показалось, что из-за спины донеслись тихие, едва уловимые звуки — словно кто-то бился рукой об лоб? Нет. Наверное, послышалось. Обед прошёл ещё более странно. В голове кружились предательски сладкие слова: «Зато я твой идиот». Еда была безвкусной, как пережёванная бумага. А Скотт сидел рядом и что-то бурно обсуждал с поваром — единственным, кто остался за столом после того, как все разошлись. Леонард не слушал. Он просто смотрел. На его руки. На его губы. На то, как он оживлённо жестикулирует, как смеётся, как откидывается на спинку стула, закидывая руки за голову. Когда повар ушёл, Леонард продолжал смотреть. — Ты меня слышишь? — голос Скотта вырвал его из транса. — Да-да. Я слышу. — Ты сам не свой, Леон, — лекарь наклонился ближе, и от этого движения у Леонарда перехватило дыхание. — Я знаю, ты не хочешь говорить, но я же всё вижу. «Всё видит», — пронеслось в голове. — «Он видит. Сейчас он скажет — „ты влюблён в меня, это ненормально, давай забудем“». Леонард приготовился к худшему. — Я вижу, что тебе плохо, — мягко сказал Скотт. — Слушай, если это наследие Пьеро начинает проявляться, мне нужно знать. Герцог выдохнул так, будто его держали под водой целую минуту. — Нет. — Он замотал головой. — Нет, дело совсем не в этом. — Тогда в чём? Тогда в чём? Тогда в чём? Тогда в чём? Тогда в чём? Тогда в чём? Да в том, что его сердце разрывалось на кусочки каждый раз, когда он видел этого сероглазого идиота перед собой. В том, что каждый день, каждая ночь и каждый чёртов сон были заполнены мыслями о нём. Герцог просыпался в холодном поту, с ледяным носом и холодными кончиками пальцев — потому что весь жар уходил в одно место, о котором он не мог сказать вслух. — Ни в чём, — выдавил Леонард. — Всё в порядке. Просто устал. Скотт посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Леонард отвел глаза. — Ладно, — сказал лекарь. — Ладно. Не хочешь — не говори. Ночь одарила его новыми размышлениями Чего Леонард не заметил А он не заметил многого. Он не заметил, как Скотт замер на долю секунды, когда их пальцы случайно соприкоснулись во время чая. Он не заметил, как лекарь специально сел к нему ближе, когда повар ушёл — хотя за столом было полно свободных мест. Он не заметил, как голос Скотта стал тише и мягче, когда тот спросил про наследие Пьеро. Как будто он боялся спугнуть. Он не заметил, как Скотт сжал кулак под столом, когда Леонард сказал «просто устал». И он совершенно точно не заметил, как лекарь смотрел на него, когда он уткнулся носом в тарелку — с такой тоской, с такой болью, с таким отчаянием, что любой посторонний сразу бы всё понял. Но Леонард не смотрел. Он боялся смотреть.