Личный лекарь для Герцога

Ужин тянулся мучительно медленно. Старший брат — дамский угодник, наследник Виолетты — давно смылся со своей невестой, которая приехала на неделю в честь грядущей свадьбы. Боже, придётся надевать тот тесный костюм. Младшая сестра убежала в сторону кухни — наверное, за сладким. Мама с папой ворковали, не замечая никого вокруг. А он… А он остался наедине с собственными мыслями. Леонард смотрел в тарелку и не видел еды. Он слышал голоса, но не разбирал слов. В голове была каша из «а что, если», «а вдруг» и «ты ебанулся, Леон, он твой друг». Он засмотрелся в одну точку так сильно, что не заметил, как Скотт положил вилку и опустил руку ему на плечо. Боже. Его ладонь была такой горячей. Да боже, весь Скотт был горячим. От него шпарило, как от печки. Эх, если бы он мог согреваться не только дружескими объятиями… — Хэй? Хэй! — нога под столом дёрнулась — Скотт пнул его по голени. Не больно, но настойчиво. — Леон, у тебя всё хорошо? Леонард моргнул. Взгляд сфокусировался с трудом, будто он выныривал из густого сиропа. — Я спрашиваю, — Скотт наклонился чуть ближе, заглядывая в лицо, — у тебя точно всё в порядке? Может, зайдёшь ко мне, поговорим? А то ты совсем не свой. Сердце ушло в горло. Леонард отчётливо слышал его бешеный стук — казалось, ещё секунда, и оно выпрыгнет наружу прямо за столом, на глазах у всей семьи. Он нервно кивнул. Кивнул с такой готовностью, что самому стало тошно. — Матушка, — голос не дрогнул, но это было чудо, — я устал. Могу я удалиться? — Конечно, дорогой. Спокойной ночи. Они вышли из зала в спешке. Ну как в спешке — спешил только Леонард, почти бежал по коридору, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Скотт только и успевал, что подпевать следом, не задавая вопросов. Слава богам, не задавая. У дверей его кабинета лекарь вежливо открыл дверь и жестом пригласил внутрь. Кабинет Скотта был таким же, как спальня: весь в барахле, насколько позволяли правила приличия. Свитки, склянки, книги, какие-то засушенные травы, разложенные на столе. Пахло сушёными цветами, чем-то горьковатым и — неуловимо — самим Скоттом. — Садись, — лекарь кивнул на кушетку. Леонард сел. Скотт, вместо того чтобы занять место за рабочим столом и взять бумажки, как полагалось по инструкции, просто рухнул рядом. Закинул ноги на кушетку, откинулся на спинку и уставился на Герцога. — Итак, — он улыбнулся, — миллион за твои мысли, Леон. — Мечтай, — ответил Леонард. В его голосе не было яда. Не было той колючей злобы, с которой он когда-то огрызался на проходимцев. Теперь он просто огрызался, потому что боялся. Боялся, что если не отшутится, то скажет правду. А правду говорить было нельзя. — Серьёзно, — Скотт не отставал. — Леонард, ты сам не свой уже который день. — Прости, я… — Леонард выдохнул, потер переносицу. — Слушай, я правда в порядке. Он снова врал. Зверски врал. Прямо в лицо. Прямо в эти серые глаза, которые смотрели с таким искренним беспокойством, что хотелось разреветься. «Боже, Скотт, — подумал он. — Боже, если бы ты знал, как я страдаю». — Ладно, — лекарь откинулся на спинку, заложил руки за голову. — Не хочешь говорить — не говори. Ты знаешь, пытать я тебя не буду. Но если что — моя комната там же, где и всегда. Приходи, когда захочешь. Поболтаем. Леонард кивнул. Нервно. Слишком быстро. — Ну а раз ты уже здесь, — Скотт вдруг хитро прищурился, — позвольте, герцог Леонард, задать вам пару формальных вопросов. Как вы спите? Он перешёл на врачебный тон, ровный и чуть отстранённый, но глаза… глаза смеялись. Леонард ненавидел его за это. И любил. Боже, как же он его любил. — Так же, — Леонард старался отвечать внятно, но половина внимания была не на вопросах, а на Скотте. На его длинных пальцах, на закатанных рукавах, на родинке у ключицы, которая выглядывала из-под ворота рубашки. — Всё так же хреново. — Провалы в памяти? Галлюцинации? — Скотт загибал пальцы, перечисляя побочки. — М-м-м, видения? Он перечислял спокойно, будто говорил о погоде. А Леонард слушал и ненавидел дар Пьеро. Ну почему не кто-нибудь другой? Почему именно Пьеро с его бесконечной усталостью, тёмными кругами под глазами и этими чёртовыми зависаниями? — Нет, — ответил он. — Нет, пока не появились. — Хорошо. Ладно. — Скотт порылся в ящиках стола, достал заварной чайник, какую-то баночку с травами. — Есть подозрения, чем вызваны долгие зависания? — Я просто задумываюсь, — Леонард пожал плечами. — Просто задумываешься, — повторил лекарь, не оборачиваясь. — Ясно. Ну, на всякий случай… Он кинул щепотку сухой травы в чашку, залил кипятком, добавил ложку сахара. Размешал. Протянул Леонарду. — Ничего необычного. Просто сбор от усталости. Знаю, мало чем поможет, но… вкусный, по крайней мере. — Спасибо, — выдохнул Леонард. Он протянул руку, чтобы забрать чашку. Их пальцы соприкоснулись. Леонард не смог переступить через себя — он задержал касание на секунду дольше, чем следовало. Тепло. Сухая кожа. Чужая, но такая желанная. Хорошо, что он никогда не краснел ярко. Чай был вкусным. Настолько, насколько хватало концентрации, чтобы вообще почувствовать вкус. Они проговорили ещё с полчаса. О пустяках. О погоде. О дурацких заседаниях, на которых Скотт скучал в коридоре. Леонард почти успокоился — насколько это вообще было возможно, когда твоё сердце стучит в горле, а мозг орёт «скажи ему». — Ладно, — наконец сказал Скотт, хлопнув ладонями по коленям. — Поздно уже. Тебе спать пора, герцог, а то завтра будешь на заседании клевать носом. И не говори, что не будешь. — Не буду, — соврал Леонард. — Иди уже. Скотт встал первым и на прощание хлопнул друга по плечу. Обычный жест. Дружеский. Товарищеский. Тот самый, которым мужчины награждают друг друга каждый день. Леонард внутренне заскулил. — Спокойной ночи, — выдавил он. — Спокойной ночи, Леон. Он шёл в свою комнату, считая шаги. Восемнадцать ступеней. Два поворота. Прямо, потом налево. Тяжёлая дубовая дверь с гербом. Своя спальня — большая, светлая, правильная. Никаких тёмных бордовых стен. Никакого хлама. Леонард закрыл за собой дверь, прислонился к ней лбом и выдохнул. Выдохнул так, как будто всё это время не дышал. Простое прикосновение к плечу. Простое. Для Скотта. А для него? Для него это был удар под дых. Каждый раз, когда Скотт оказывался рядом, когда смеялся, когда смотрел своими серыми глазами с этой своей вечной хитринкой — Леонард чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он прошёл к кровати, не раздеваясь, рухнул на покрывало лицом вниз, уткнувшись носом в подушку. «Ты дурак, — сказал он себе. — Ты конченый дурак». Он представил, как Скотт обнимает его по-настоящему. Не по-дружески, как сегодня, когда провожал до двери и хлопал по плечу. А по-другому. Крепко. Так, чтобы не вырваться. Так, чтобы можно было уткнуться носом в его шею и не дышать, потому что от его запаха у Леонарда голова шла кругом. Он перевернулся на спину и уставился в потолок. В какое дерьмо он влип. Обычные объятия. Дружеские. Для Скотта. Для него — способ медленно сходить с ума.