Трахи!

Поздний вечер в Гриммо 12. Гостиная была завалена пустыми бутылками огневиски. Мародёры, уже давно взрослые, собрались вчетвером впервые за долгое время. Сириус, развалившись в кресле с бокалом в руке, вдруг заржал. — Ладно, признаюсь. Я однажды дрочил на Снейпа. В комнате повисла тишина на две секунды, а потом все четверо одновременно расхохотались. — Ты серьёзно?! — Джеймс чуть не подавился виски. — Абсолютно. Лет в семнадцать. После очередной нашей «шутки». Пришёл домой злой, как собака, начал вспоминать, как он на меня смотрел… и, блядь, завёлся. Представлял, как прижимаю его к стене в подземельях и заставляю сосать. Чтобы он смотрел на меня снизу вверх этими своими злыми глазами. Ремус, который обычно был самым тихим, вдруг усмехнулся в свой бокал. — Я тоже. Все повернулись к нему. — Что?! — Питер чуть не выронил бутылку. — Да. В восьмом году. После того, как он чуть не порвал мне секрет. Я был в ярости… а потом эта ярость как-то странно переросла. Представлял, как он стоит на коленях, а я держу его за волосы и трахаю в рот. Чтобы он наконец заткнулся. Джеймс застонал и закрыл лицо руками. — Я тоже, сука… — пробормотал он. — Несколько раз. Особенно после того, как мы его подвешивали вверх ногами. Представлял, как снимаю с него штаны и просто… долблю. Жёстко. Чтобы он стонал моё имя и ненавидел себя за это. Сириус заржал ещё громче. — А я однажды представлял, как он сверху. Садится на меня и ебёт, как будто мстит. Злой, потный, с этими длинными волосами по лицу… Блядь, я тогда кончил так, что чуть сознание не потерял. Питер, красный как рак, наконец тоже выдавил: — Я… пару раз… представлял, как он меня заставляет. Типа… связывает и использует. Чтобы я был у него под каблуком. Все снова заржали. — Мы все ебанутые, — заключил Джеймс, наливая себе ещё. — Четверо взрослых мужиков сидят и обсуждают, как дрочили на одного и того же хмурого зельевара. Сириус поднял бокал. — За Северуса Снейпа. Самого ненавистного и самого горячо представляемого человека в нашей жизни. Все четверо чокнулись и выпили. — А самое страшное, — тихо добавил Ремус, — что если бы он сейчас вошёл и узнал… я не уверен, что мы бы остановились. В комнате снова повисла тяжёлая, пьяная тишина. Сириус откинулся в кресле, крутя в руках уже почти пустой бокал, и с пьяной ухмылкой продолжил: — Знаете, что самое хуёвое? Я бы и сейчас не отказался. Серьёзно. Если бы он сейчас появился здесь… я бы, наверное, не удержался. Джеймс фыркнул, но не стал отпираться. — Я тоже. Представляю, как прижимаю его к этой самой стене, — он кивнул на тёмную панель гостиной, — стягиваю с него эти чёрные мантии и просто вбиваюсь. Жёстко. Чтобы он шипел, ругался, а потом начал стонать моё имя. Ремус тихо рассмеялся, хотя в глазах мелькнуло что-то тёмное. — Я бы хотел медленнее. Чтобы он сначала сопротивлялся, а потом сдался. Хотел бы видеть, как он пытается сохранить лицо, пока я его трахаю. Держать его за волосы, смотреть в глаза и говорить, что он всё равно мой. Даже если ненавидит. Питер, который уже порядочно набрался, вдруг добавил с непривычной смелостью: — А я бы хотел, чтобы он меня использовал. Чтобы он был сверху. Злой, холодный… и просто брал то, что хочет. Я бы даже на коленях стоял, если надо. Сириус присвистнул. — Ого, Петтигрю. Не ожидал. Но, блядь, я понимаю. В нём есть что-то такое… этот взгляд, эта надменность, эта постоянная злость. Хочется сломать. Или чтобы он сломал тебя. Джеймс кивнул, глядя в огонь камина. — Я бы хотел и то, и другое. Сначала заставить его встать на колени и сосать, а потом перевернуть и выебать так, чтобы он неделю нормально ходить не мог. Чтобы он потом смотрел на меня с ненавистью и одновременно с желанием. Ремус допил свой бокал и тихо добавил: — Я бы хотел, чтобы он сам пришёл. Чтобы он ненавидел себя за это, но всё равно пришёл. И мы бы трахались долго, грязно, до полного изнеможения. А потом он бы снова делал вид, что ничего не было. Сириус поднял бокал. — За Северуса Снейпа. Самого ебанутого, самого красивого и самого желанного ублюдка в нашей жизни. Все четверо чокнулись. Джеймс вдруг усмехнулся и добавил: — Если когда-нибудь представится шанс… мы же все понимаем, что не откажемся, да? Тишина была ответом. Но эта тишина была очень красноречивой. Сириус только широко улыбнулся в бокал. — Вот именно.