Все время в мире

Завтра может не наступить. Кавех впивается ногтями в ладонь, пытаясь прийти в себя. Нет, все неправильно, завтра наступит так или иначе, а вот послезавтра уже от него не зависит. И если они ошибались— Он повторяет в голове все детали их плана в тысячный раз, пытаясь не думать об этом. Чем больше он пытается об этом не думать, тем больше он об этом думает. Он закончил работу и был уверен, что наконец отдохнет, машинально улыбнулся спускающейся навстречу, окинувшей его долгим взглядом Нахиде, но заслуженный отдых превратился в кошмар. Он не может найти себе места и не может расслабиться, его сводит с ума любая мелочь, которая кажется недоделанной. До его гона еще больше месяца, но он чувствует себя настолько же боящимся потерять контроль и настолько же с каждой секундой теряющим его, как и в эти проклятые дни. Он не может сказать, что ему вовсе не страшно за себя самого. Но страх за всех остальных это страх за себя самого, умноженный в тысячу раз. У него ведь даже нет стаи в том самом исконном смысле этого слова. Есть друзья, к которым он слишком боится настолько привязываться, потому что слишком боится их потерять и не верит себе самому. Есть знакомые, к которым он пока не понимает как относиться, но чувствует свою ответственность даже за них. Есть... есть аль-Хайтам. Аль-Хайтам стоит на крыше с книгой в руках, словно завтра будет такой же день, как и все остальные. Как ему вообще хватает здесь света, чтобы что-то в ней разглядеть? Запах аль-Хайтама почти не чувствуется на свежем воздухе. Конечно, он взял с собой свои блокаторы запахов (конечно, Кавех в спешке забыл дома свои). Он слишком хорошо знает этот запах и узнает его всегда. Почувствует где угодно даже сквозь серый туман химических блоков все эти годы спустя. В его запахе есть ноты мяты и кедра, бумаги под солнечным светом, брызг морской пены и капель росы, есть эти странные белые цветы с длинными тонкими листьями — его мать называла их подснежниками на фонтейнский манер, но в Сумеру никогда не было снега. Есть еще что-то, что он никогда не мог охарактеризовать. Он так и не смог точно определить эту долгую, странную, хрупкую, тягучую ноту, не смог обозначить, понять, с каким материальным аналогом в реальном мире связать ее запах. Он перебирал в голове цветы, напитки, растения, пряности, фрукты и овощи, места и микстуры, зеленый чай и свежие книги, запах зимнего ветра и утреннего дождя, но ничего так и не подошло. Все это было не то. Иногда ему казалось, так должны пахнуть звезды, если бы их запах был способен преодолеть то расстояние, которое способен преодолеть свет. Так должен пахнуть вакуум где-то за ними. Так пахнет луна. Может, так пахнет что-то, что растет, живет, существует за пределами ему известной вселенной. Даже его феромоны не принадлежат этому миру. Зачем аль-Хайтаму волноваться о чем-то... Аль-Хайтам пользовался легкими блокаторами без побочных эффектов, не подавляющими запах полностью, лишь приглушающими его. Казалось, ему это нравилось — ему никогда не хотелось быть в центре внимания, но, о, как ему нравилось дразнить людей. Кавех в худшие годы закидывался горстью таблеток и смешивал их с алкоголем. Он не умел контролировать собственный запах и приходил в ужас при мыслях о том, что по нему люди все сразу смогут понять. И это все равно не решало проблемы, потому что контролировать свое лицо и свое сердце он тоже не мог. Он проводит рукой за шеей и подносит к носу обратную сторону запястья. Да, действие блокаторов почти закончилось, а он не заметил этого за работой, и сейчас он чувствует собственный запах так, словно их даже и не принимал. Кофе, корица, полынь и нагретое дерево, мускус и виноград. Алые цветы со склоненными книзу бутонами, растущие на полях. Он знал, как они называются, но ему не нравилось их название. Сейчас их нота перебивает все остальные. Но аль-Хайтам здесь, и Кавех все равно чувствует, как его груз на ближайшее время становится легче на несколько тонн. Аль-Хайтам в порядке, он просто читает на крыше, с ним все хорошо. С ним всегда все хорошо, но страхи иррациональны, а инстинкты еще иррациональнее страхов. В бездну и инстинкты, и страхи. В бездну все это. — Похоже, ты правда устал, — тихо говорит аль-Хайтам. Кавеху хочется рассмеяться, но он знает, если он засмеется, это будет тяжелый и нервный смех. О, он устал. Но когда он пытается отдохнуть, он чувствует себя еще хуже. Словно он пытается запереть себя в мягкой клетке с клетчатым пледом и сделать вид, что ничего не происходит, что все хорошо, все просто и предсказуемо, а все не хорошо, все так не хорошо, все слишком не хорошо, мир трещит по швам, и это спокойное небо над головой выглядит как издевка. Все чертовски не хорошо, и ему мучительно нужно что-то делать даже сейчас, необсуждаемо, необходимо, и он не знает, сделал ли достаточно и сможет ли на что-то еще повлиять. А ему предлагают просто сидеть, ждать, когда завтра наступит, не накручивать себя и отдыхать. Он мог не думать о наступающей катастрофе, когда что-то делал. Когда он не делал ничего, он так не мог. Это так просто. Неужели аль-Хайтам этого не понимает? — Я бы выпил, — говорит Кавех, пытаясь поймать его взгляд. — Но, черт, наверное, уже слишком поздно. Он замолкает. Ему не нравится, как это звучит. — Я хотел сказать... уже совсем ночь, а завтра тяжелый день, и напиваться не лучшая идея. Лучше уж выпью воды, — он тянется к сумке на бедре, нащупывая прохладный бок фляги. — Вот. Я принес тебе. Аль-Хайтам переводит на него взгляд, и Кавех чувствует себя так, будто выдал какой-то постыдный секрет и даже не понял этого сам. — Не смотри на меня так! — он пихает в руки аль-Хайтама плоскую флягу, почти коснувшись кончиков его пальцев своими. — Это просто вода. Наверное, это удача, что они не коснулись друг друга. Если бы они все же коснулись, он не уверен, что смог бы сдержать желание сжать эти пальцы в своих, чтобы еще на мгновение задержать это тепло. — Хорошо, — аль-Хайтам наклоняет голову в сторону и подносит узкое горлышко к приоткрытым губам. — Спасибо. Это действительно просто вода, но Кавех смотрит, не отрываясь, как он ее пьет, обнажив длинную бледную шею, словно ему важно убедиться, что он правда принял ее. Как он здесь оказался... завтра будущего может не быть, а здесь и сейчас он сходит с ума от того, что аль-Хайтам мог отказаться от фляги с водой. Кавех вспоминает, как целовал эту шею годы назад. Как аль-Хайтам выгибал ее, открывая голую кожу, подаваясь к нему, доверяя себя без остатка, как его феромоны взрывались терпкой болезненной сладостью, как он просил прикоснуться к нему. Теперь Кавех даже не может позволить себе случайно дотронуться до его кончиков пальцев. — Я... Ты не голоден? — он запинается, нервно оглядывает аль-Хайтама от декоративных вырезов на сапогах до белой вспышки обнаженного плеча среди черной одежды. Почему он так носит свой чертов плащ почти в любую погоду? Эта ночь теплая, все ночи теплые в конце весны, но когда Кавех на взводе, его потребность заботиться становится иррациональной и почти агрессивной. Даже если это аль-Хайтам. Особенно если это аль-Хайтам, самый невыносимый, самый независимый омега во всем этом мире, с которым связано невыносимо много всего. — Может, хочешь поесть? Я принесу. Здесь может быть печка, погоди, я... Аль-Хайтам опускает флягу и переводит взгляд на него, приподнимая бровь. — И что это значит? — Это не... — Кавех запинается под этим взглядом, чувствуя, как дрожат кончики пальцев, от злости, от напряжения, от страха не сделать достаточно, от страха все сделать не так. От того, что аль-Хайтам это аль-Хайтам, и тонкие ноты его феромонов уносит порывом ветра, и он сам больше не чувствует ничего и уже ничего не может понять по его расслабленному лицу, — это ничего не значит. Я просто о тебе беспокоюсь! У нас целый день не было времени нормально поесть... Старший уже не может просто позаботиться о своем младшем? — Ты нервничаешь? — прямо говорит аль-Хайтам, глядя в глаза. Это больше похоже на утверждение, чем на вопрос. Кавех ненавидит его прямоту и свое бессилие перед ней каждый раз. — Ну конечно, — выдыхает он в темное небо. — Ты же чувствуешь мой запах. Я опять забыл это дерьмо. Не нужно было вообще подходить так близко к аль-Хайтаму. Он слишком на взводе и при этом слишком устал, чтобы себя контролировать, и у него даже не осталось с собой этих таблеток, позволяющих скрыть то, что он чувствует, когда находится слишком близко к нему. То, что он хотел бы скрыть любой ценой, даже понимая, насколько бессмысленно пытаться что-то скрывать от этого парня. То, что он не готов обсуждать. Реальность вокруг не исчезнет, если ты закроешь глаза, но Кавех не уверен, что он готов их открыть. Нет... завтра их мир, каким они его знают, действительно может исчезнуть. А сегодня он так ничего и не скажет, потому что он никогда не будет готов это сказать. Никогда не будет ни идеального времени, ни того самого момента из сказок, когда все станет простым. — Я сейчас его не чувствую, — отвечает аль-Хайтам. — Ветер дует в обратную сторону. Просто когда ты нервничаешь, по тебе это несложно понять. Есть в этом мире вещи, которые тебе сложно понять? Есть в этом мире вещи, которые я мог бы скрыть от тебя? — Ладно, окей... Очевидно, я нервничаю... немного! Это нормально, когда завтра может случиться конец света, тебе так не кажется? — он переводит взгляд на аль-Хайтама, разглядывая в мерцающем свете расслабленные линии его лица. Аль-Хайтам выглядит так, будто не принадлежит этому месту и времени. Он почти всегда выглядит так, но здесь, на крыше под звездами, за часы до спасения или трагедии, он кажется особенно, до боли далеким от этого мира, от всех его тревог и трагедий, и Кавех никак не может это понять. — Ты мне лучше скажи, почему ты так спокоен? — Потому что все, что будет дальше, никак от меня не зависит. Зачем мне волноваться о том, на что я не могу повлиять? Аль-Хайтам выглядит таким свободным, гармоничным в своем безразличии, возмутительно невозмутимым. Он отворачивается и смотрит на небо, и ветер скрывает его глаза за прядями серых волос. — Не можешь повлиять? Да ты же придумал половину всех наших стратегических решений! Он сам подходит ближе, чтобы видеть это лицо. — И я сделал все, что зависело от меня, — отвечает аль-Хайтам. Ветви далекого Ирминсуля окрашивают его плечи мягким бирюзовым светом. — Я мало что могу сделать. Я лишь изнеженный омега из Академии, помнишь? Просто выполню то, что должен, и, надеюсь, смогу отдохнуть. Ты не сможешь отдохнуть, если мы ошибались, думает Кавех. И я тоже ничего не смогу с этим сделать, и поэтому я не могу это просто принять. Он пытается запретить себе думать об этом. — Тоже мне, изнеженный омега... — бурчит он, разглядывая контуры пресса сквозь эту чертову полупрозрачную ткань, обтягивающую каждый сантиметр его бледной кожи. Если тебе так комфортен статус безобидного беспомощного омеги, почему ты носишь одежду, в которой нельзя не заметить, как выглядит твое тело? Если ты так безразличен к вниманию к себе, почему ты... — В прошлый раз было так же? Аль-Хайтам переводит на него вопросительный взгляд. — Ты имеешь в виду историю с Азаром? — он на секунду задумывается, наклоняя голову в сторону, словно проводит какой-то анализ. Его взгляд скользит от лица Кавеха обратно к темному горизонту. — И да, и нет. Ситуация была более предсказуемой. Но и подготовки у нас было меньше. А Кавеха вообще не было там. Враг стал сильнее. Они тоже стали сильнее. И стена между ними стала толще и непреодолимее. В Академии они были просто двумя влюбленными, молодыми, неопытными, открывающими все впервые, задыхающимся от возможности коснуться друг друга, столкнувшимися лбами и связавшими себя клятвой на коже. Теперь они два взрослых, слишком гордых мужчины, запертые в одном доме, делящие быт, слишком далекие друг от друга. Кавех отводит взгляд. — Знаешь, Хайтам, я прекрасно помню, как ты тогда устроил мне допрос. «Где ты был, когда все в Сумеру так в тебе нуждались?»... Ты хотел специально надавить мне на больное? Где я был, когда был тебе нужен? Почему я оставил тебя одного справляться со всеми проблемами мира? Почему ты... неужели ты не понимаешь, что я сам ненавижу себя за то, что меня не было там? Мой младший, мое проклятие, моя ответственность, мой... Аль-Хайтам тихо выдыхает. На секунду Кавеху кажется, что в его взгляде сквозит глухая усталость, еще тяжелее, чем у него самого. Наверное, это просто луна так падает на лицо, вырезая резкие тени. — Если у тебя такая ясная память, — Аль-Хайтам слегка поворачивает голову, и лунный свет подчеркивает острый разлет его скул и мягкую линию щек, — я надеюсь, ты вспомнишь еще, что сам пришел ко мне спорить. Чаще всего именно ты начинаешь все наши споры. Это правда. Он сам приходит, сам его ищет, сам их начинает. Он цепляется за любой повод, кричит, хлопает дверью, срывается на аль-Хайтама и остается с ним рядом. Он выпытывает у всех вокруг, в какой дыре опять скрылся аль-Хайтам и где его можно найти. Он сам отталкивает его и он же сходит с ума от мыслей о том, что может его потерять. Но это лишь часть их правды. Каждое его замечание, ленивая колкость, даже этот выставленный напоказ изгиб плеча. Он не заставляет Кавеха делать то, что он делать не хочет, он вытягивает это наружу. Кавех строит границы, не пытаясь спасти себя от этого мира, потому что считает, что не заслуживает спасения, но пытаясь хотя бы спасти мир от себя, а он их ломает парой взглядов и небрежно брошенных слов. Он слишком хорошо его знает, а Кавех слишком хорошо знает его. Ему нужно это внимание. Ему тоже нужна его злость. Ему нужен весь Кавех со всей его тонной дерьма, которую он запирает в себе и пытается сделать вид, что этого нет. Он сознательно дергает за невидимые нити их связи, расставляет ловушки и смотрит, как Кавех попадается в них. Он смотрит и ждет, когда Кавех прекратит извиняться за собственную природу. Кавех бывает наивным, но он не дурак. Если он хочет вернуть то, что хочет, он должен взять это сам, и аль-Хайтам не стремится облегчить задачу. Но он тоже устал. Кавех боится даже коснуться кусочка его открытой кожи своими руками. — Да откуда мне было знать, что всё опять перерастет в спор? — они так устали. Сердце опять слишком громко бьется о ребра. — Но на этот раз я в деле, видишь? Я здесь. И что ты теперь скажешь? — Что я скажу? — тихо, без привычного сарказма произносит аль-Хайтам. Изумрудные глаза в темноте кажутся почти черными, как космический вакуум. В их середине горят светлые звезды зрачков. — Скажу, что это очень хорошо. — Здорово, что я теперь рядом и могу помочь, правда? — шепчет Кавех, пытаясь выдержать этот взгляд. Его инстинктам так нужно это услышать. Гордый, наивный, отчаянный альфа... Нет, не инстинктам. Ему самому. Я здесь. Я не оставлю тебя одного. Посмотри на меня. Скажи, что я сделал все правильно. Скажи, что я нужен тебе. Гордый, наивный, отчаянный Кавех. Все так же бесрассудно влюбленный в тебя всем своим сердцем все эти годы спустя. Аль-Хайтам смотрит на него, и по его глазам ничего невозможно понять. — Действительно, как житель Сумеру ты проявил исключительное чувство ответственности перед лицом бедствия, — говорит он. Как житель Сумеру. Пусть так. Это... не плохо. Если бы аль-Хайтам сказал об этом не так, он бы не знал, что ему отвечать. Он житель Сумеру, и он делает свое дело. Наверное, быть жителем Сумеру с исключительным чувством ответственности это почти хорошо. Кавех беспомощно морщится, пряча сжатые в кулаки руки в карманы. Пальцы сводит знакомой судорогой. Он почти к ней привык. — Если бы ситуация вышла из-под контроля, я... — он пытается об этом не думать — даже не знаю, во что бы все превратилось. Он молча глотает я не знаю, что бы стало с тобой. Что бы стало со мной, если бы я... Его взгляд мечется по горизонту. Он ненавидит свою природу за то, что не умеет отпускать контроль. Небо такое чистое. Звезды блестят в темноте миллиардами сверкающих точек от края до края. В ночном воздухе, пронизанном запахом песка и далеких цветов, все еще хранящем тепло, нет совсем ничего, что намекало бы на гибель и разрушение. Будущее людей может вот так оборваться в обычный день? — Каждый день происходят неизбежные вещи, — эхом отвечает аль-Хайтам. — Иногда люди могут предотвратить неизбежное. Иногда нет. Кавех вновь рефлекторно сжимает руки в карманах. — И наши с тобой действия помогают это предотвратить, — добавляет аль-Хайтам. Наши с тобой... Ветер доносит шорох песчинок, бьющихся о древние стены. Мир кажется вечным и неподвижным. Будто все это уже тысячи раз происходило когда-то с кем-то еще. — Возвышенные идеалы не всегда помогают противостоять небытию, чего не скажешь о малых решениях... — шепчет Кавех по памяти. Он давно не использовал этот язык и не был уверен тогда, что все помнит правильно. Аль-Хайтам посмотрел на него своим долгим взглядом и сказал, что небытие можно перевести как разрушение или гниение, потому что это не просто про то, чего не существует, а про явления, природа которых связана с отрицанием жизни, или адаптировать как танатос, так как это слово, хоть и в узких контекстах, вошло в современный язык, вместо «помогают противостоять» лучше использовать «можно противопоставить», так как это не только про открытое противостояние, но и про скрытый потенциал, а решения можно перевести как поступки, так как это слово имеет несколько смыслов, но суть передана верно. Кавех не знал, зачем еще помнит все это. У него хорошая память, он помнит слишком много того, что хотел бы забыть. — Хм? — Кавех опять ощущает на себе его взгляд. У них обоих слишком хорошая память. — Нет, нет, ничего. Я... — он уже не понимает, зачем так открыто это сказал. Он прислушивается к советам аль-Хайтама, даже если все еще делает вид, что в них не нуждается, но это последнее, в чем он бы хотел признаваться сейчас, — я просто надеюсь, все пройдет хорошо. — Это не про надежду, но шансы действительно высоки, — отвечает аль-Хайтам. Ветер вновь треплет его волосы, падающие на лицо. Кавех хочет протянуть руку, чтобы заправить их за ухо, коснуться его щеки. Он впивается пальцами в собственную ладонь. — Если мы будем придерживаться плана и не будем отвлекаться на то, что не стоит того. Все это так странно. Аль-Хайтам его младший. Это такая же объективная истина, как то, что солнце встает по утрам. Так было с начала времен и так будет всегда. Почему, черт возьми, еще с первых дней их знакомства в стенах Академии тот крошечный мальчик с мягкой линией щек и еще неизвестным путем презентации вел себя так, говорил такие вещи, так смотрел на реальность, видел связи, контексты и смыслы, так расставлял приоритеты, будто он его старше? И почему тогда он при этом никогда не претендовал на то, чтобы самому нести эту ответственность старшего? Дело в том, что он омега, или в том, что он аль-Хайтам, или во всем сразу, и с ним все в порядке, это просто с Кавехом что-то не так, потому что он слишком много раз ошибался, чтобы нести ту ответственность, которую он хочет нести? — Не вижу ничего странного, — отвечает аль-Хайтам, и Кавех осознает, что сказал это вслух. — Возраст это просто формальность. Тем более сейчас. Думаю, дело здесь скорее в характере. Его голос такой легкий в это безумно тяжелое время. Что-то внутри Кавеха когда-то так отчаянно тянулось к этой гармонии, так боялось потерять свой шанс на нее и одновременно не верило в то, что он заслужил этот шанс, так стремилось все равно разгадать однажды этот секрет. Он не разгадал ничего и все потерял. И ему даже некого в этом винить, потому что он сам решил сжечь все мосты. Аль-Хайтам стоял и смотрел, как они горят, и на его бледном лице невозможно было ничего прочитать, словно их мгновенно стали разделять тысячи миль. Потом он отвернулся и молча ушел. — Что мне с тобой делать... И даже сейчас он не забывает сделать себе комплимент. Он появился в жизни Кавеха, чтобы научить его этому? Чтобы научить его, что нет ничего невозможного в том, чтобы ценить себя самого? Чтобы научить его расставлять приоритеты? Чтобы научить его слушать советы, с которыми он не согласен? Чтобы установить ему планку, к которой он должен стремиться, чтобы чувствовать себя имеющим право назвать себя старшим? Кавех сам сжег все мосты. И он сам же когда-то первым к нему подошел. Аль-Хайтама, кажется, не слишком волнует эхо сгоревших мостов. — Если у тебя нет идей, что тебе со мной делать, я почитаю еще, — он проводит кончиками пальцев по закрытой книге, нащупывая закладку. — Ты же не возражаешь? — Как будто тебе когда-то было дело до моих возражений, — бормочет Кавех, снова отводя взгляд. Кончики пальцев все еще зудят в бесплодном желании ощутить это тепло. — Ты... правда не голоден? Может, еще воды? У меня здесь немного осталось, и я могу еще принести, если ты... — Не нужно. Я просто хочу почитать в тишине. Кавех сжимает руку, вновь впиваясь в ладонь. С аль-Хайтамом уже должно стать привычным чувствовать себя бесполезным. Он все равно никак не может привыкнуть. — Знаешь, — аль-Хайтам снова переводит на него свой странный взгляд из-под полуопущенных век, — если ты так хочешь быть чем-то полезен, нет смысла стоять здесь как столб. Садись сюда. Он указывает рукой на выступающую площадку в стороне от края рядом с уходящим в темное небо каменным пиком. — ...Зачем? — недоверчиво смотрит Кавех, рефлекторно нахмурившись. Это не похоже на какой-то скрытый сарказм или издевку. Но с аль-Хайтамом никогда ничего нельзя знать наверняка. — Ты подозреваешь меня в недобрых намерениях даже когда я просто предлагаю тебе сесть? — Ни в чем я тебя не подозреваю! — он резко отворачивается, взмахнув полами накидки, садится и переводит взгляд на аль-Хайтама. Камень, нагретый за день ярким солнцем, все еще теплый. — Ну. Я сижу. Что теперь? Аль-Хайтам не отвечает. Он подходит, аккуратно опускается на землю прямо перед ним, подгибая свой плащ, откидывается назад и прижимается спиной к его плечу. Кавех поперхивается воздухом. — Эм... это... — Так удобнее, — отвечает аль-Хайтам, будто ничего не произошло, и спокойно открывает книгу, пока Кавех пытается сделать вдох. — Но если ты не хочешь, я... — Нет! — выкрикивает Кавех, прежде чем успевает себя остановить. — В смысле... ну, наверное, так правда удобнее, и... это не мешает, и так я могу следить, если вдруг... ну, что-нибудь... Он теряет слова, надеясь, что аль-Хайтам слишком занят своей чертовой книгой, чтобы вытягивать из него то, что он не может сказать. — Если больше нет возражений, я почитаю, — ровно говорит аль-Хайтам. Он и правда читает, пока Кавех пытается дышать ртом, все еще не веря, что он действительно находится в этом моменте и все это происходит с ним на самом деле. Они почти десять чертовых лет не сидели вот так. Звезды горят вокруг, все наполнено тем самым запахом, который бывает лишь ночью после жаркого дня. Аль-Хайтам кажется мифическим существом в его руках. Самым спокойным, самым гармоничным мифическим существом в этом мире, которое невозможно поймать и заставить насильно, которое лишь само может выбрать остаться с тобой. Сквозь химическую блокаду и бессмысленные попытки не вдыхать этот запах Кавех все равно его чувствует, влажная свежесть и сухое тепло, хвоя и тонкие нити весенних цветов и то самое странное, долгое, хрупкое, эфемерное, неоспоримое и неопределимое. Его волосы щекочут шею Кавеха. Все кажется нереальным. Аль-Хайтам перелистывает страницу, его палец скользит по ряду знакомых букв справа налево. Кавех знает этот алфавит, но не знает этот язык. — Что там написано? — хрипло спрашивает он. — Ммм... ничего особенного, — отвечает аль-Хайтам. — Это биография ученого. Он сформулировал принцип отражения света. И еще много всего. — Принцип отражения света? Он знает закон отражения света, угол падения равен углу отражения, это знает любой первокурсник на Кшахреваре. В первом семестре они изучают закон преломления и формулы для расчета отклонения света при переходе луча между средами разной плотности на границе раздела фаз. На третьем курсе узнают про композитные материалы, для которых угол падения не равен углу отражения, и кривые поверхности, для которых он непостоянен. К пятому курсу используют их в своих конструкциях и механизмах. Там говорится об этом? — Нет. Не совсем, — едва заметно качает головой аль-Хайтам, и пара шелковистых прядей касается щеки Кавеха. От этого легкого прикосновения у него по спине пробегает горячая дрожь. — Это не та физика, которая про формулы и углы. Это, скорее, почти философия. Закон углов это лишь математический аппарат. Здесь идет речь о природе нашего восприятия. Он ворочается между его ног, устраиваясь поудобнее. Кавех чувствует тепло его тела. Он чувствует, как спина аль-Хайтама чуть изгибается, подстраиваясь под его форму, и это вызывает то странное, почти забытое ощущение, будто он снова становится тем, кем был когда-то давно, не просто Кавехом из Кшахревара, а элементом целого, которое больше арифметической суммы составляющих его частей. — Раньше люди считали, что свет испускают наши глаза. Так же, как раньше они считали, что весь мир вращается вокруг нашей планеты, геоцентрическая модель мира... мы любим видеть себя точкой отсчета всего. Этот ученый, — голос Хайтама становится глуше, почти завораживающим в ночной тишине, — сформулировал принцип, что глаза не испускают свет, а лишь получают его. Его палец замирает на строчке, подчеркивая ее кончиком ногтя. — Зрение не рождается в глазу, ибо глаз это лишь инструмент, улавливающий то, что уже есть.Свет подобен невидимой реке, он течет от солнца к предметам, обтекает их формы, а затем, преломившись, возвращается к нам, и лишь тогда мы видим... Кавех думает, что аль-Хайтам переводит это сейчас специально для него одного. Он почти может представить эту реку света, бесконечную и неостановимую, обтекающую их обоих. — Если коротко, свет отражается и встречается с глазом, позволяя видеть мир таким, какой он есть. Но чтобы увидеть его отражение, все равно нужен тот, кто будет смотреть. Свет существует всегда, но то, что мы называем зрением и способностью видеть, рождается в момент этой встречи, в момент реакции света с химическими элементами в нашем глазу. — Значит, без наблюдателя все это как будто бессмысленно? — Смотря в чем для тебя смысл, — хмыкает аль-Хайтам, перелистывая страницу. — Свет же не светит для того, чтобы его кто-то увидел. Он просто есть. Но, да, без наблюдателя мир таким, каким мы видим его, объективно не существует. Все, что мы видим вокруг, появилось в момент химической реакции отраженного света в наших глазах... Есть виды, которым нужно гораздо меньше света, которые отлично видят в ночи и не выносят день. Есть те, которые видят меньше цветов, и те, которые в сотни раз больше. Есть те, которые не видят их вообще. Есть те, которые ориентируются на температуру, хемотаксис и ультразвук. Аль-Хайтам слегка поворачивает голову, так, что Кавех видит его опущенные ресницы и мягкий профиль лица. — Нет единого образа мира, есть лишь его образ в наших глазах. И он говорит не только о том, что происходит вокруг, но и о том, кто есть мы сами... Во всяком случае, мы можем трактовать это так. Дыхание аль-Хайтама ровное, от него пахнет домом и свежестью, обостренные рецепторы альфы помогают уловить его пульс, и этот пульс говорит, что все хорошо. Кавех ловит себя на мысли, что готов слушать этот голос целую вечность, и это снова так странно. Он жил искусством, но физика Кшахревара требовала от него точности и сухих расчетов. В интерпретации аль-Хайтама наука казалась живой. Почти поэтичной. — Расскажи мне еще, — говорит он. — Про свет? Или про философию? — Про что угодно. Аль-Хайтам замирает на пару секунд. Проводит пальцами по плетеной обложке. — Этот ученый, — начинает он, расслабляя плечи и наклоняясь назад, — в юности он был слишком самонадеянным. Он совершил ошибку, которую часто совершают талантливые люди. Поверил, что его разум способен подчинить себе то, что подчинить невозможно. — Что он сделал? — Пообещал правителю построить плотину, которая навсегда остановила бы наводнения. — У него не получилось? — Нет. Когда он прибыл на место, то понял, что уровень технологий его времени просто не позволит это сделать. Это было физически невозможно, а правитель не терпел отказов. За неудачу ученому грозила смертная казнь. Тогда, чтобы спасти свою жизнь, он принял единственное рациональное решение. — Он сбежал? — Интереснее. Он притворился сумасшедшим, — в голосе аль-Хайтама скользит едва заметная уважительная улыбка. Ему явно понравился этот подход. — Правитель не мог казнить безумца, это считалось дурным предзнаменованием. Его заперли под домашний арест в собственном доме и забрали все книги. Он провел десять лет в одиночестве и темноте. — Десять лет... — эхом повторяет Кавех, чувствуя, как к горлу подступает глухая тоска. — И как он действительно не сошел там с ума? — Он не сошел с ума, потому что его разум всегда оставался свободным, — аль-Хайтам слегка откидывает голову, непослушная торчащая прядь щекочет скулу Кавеха. — В его комнате была лишь одна крошечная щель в ставнях. Сквозь нее в комнату проникал тонкий луч солнца. На противоположной стене он оставлял перевернутое изображение того, что происходило на улице. Этот ученый сидел в темноте, запертый в четырех стенах, но он изучал солнце. Ставил опыты с щелями, тенями и зеркалами, заполнял сосуды водой и использовал их как линзы. Вспоминал трактаты известных ученых, прочитанные им до этого, спорил с ними в своей голове. Он использовал свое заточение, чтобы понять природу света. Кавех представляет темную комнату, пронизанную лучом света, тонким как нить, которую, кажется, можно коснуться руками, если захочешь, сплести из этой нити вязь будущих смыслов и книг. — А когда правитель умер, — продолжает аль-Хайтам, — ученого выпустили. Он записал все, что открыл в своей комнате, и представил миру завершенный трактат, который навсегда изменил то, как люди смотрят на природу вещей. — Красивая история... — изумрудные кончики серых волос щекочут щеки, Кавех рефлекторно протягивает руку, чтобы поправить эти непослушные пряди, и его пальцы замирают в сантиметрах от них перед невидимой непреодолимой преградой. Он смотрит на свою зависшую руку, будто она не принадлежит ему самому, сжимает ладонь и убирает ее. — Но все равно грустная. Десять лет в темноте, он ведь их потерял... И я надеюсь, что ты ее не сам только что выдумал! — Выдумки это не по моей части, — отзывается аль-Хайтам, его звездное небо, судьба и проклятие. — Я предпочитаю говорить о фактах. Реальность редко бывает веселой, но история и правда красивая. И он не терял их. В конце концов он с пользой применил это время. И вернул себе свою свободу. Он расслабленно откидывается назад, прижимаясь еще ближе к плечу. Его запах влажным теплом поднимается от обнаженной полоски на шее. Кавеху кажется, что он летит в эту пропасть, пронизанный светом, и это одновременно и абсолютно прекрасно, и абсолютно чудовищно. Он так хочет задержать это мгновение и так боится его потерять. — Иногда мне кажется, ты так спокоен, потому что каждый раз заранее знаешь, что будет, — шепчет он в темноту, пытаясь вновь дышать ртом, но все равно чувствуя этот запах, словно он теперь пропитал их обоих. — Я не знаю, откуда. Но ты это знаешь. В груди ворочается что-то острое и тяжелое. Аль-Хайтам шелестит страницами книги. Кавех не знает, заметил ли он. Наверное, да. Это аль-Хайтам. От него невозможно что-то скрывать. Его пальцы слегка сжимают обложку, и Кавех ловит себя на мысли, что-то внутри отчаянно хочет увидеть, как они дрогнут, но они не дрожат. — В какой-то степени, думаю, так и есть, — отвечает он наконец. — Я не гадаю по звездам и не получаю инсайдерской информации от богов, но между определенным уровнем развития логики и интуиции и предсказаниями будущего уже сложно провести четкую грань. Ни карты, ни звезды, ни боги для этого не нужны. Вполне достаточно собственной головы. Я не знаю наверняка, но доверяю тому, что она мне говорит. — О да... — горько усмехается Кавех, глядя в ночное небо. — Тебе вообще мало кто нужен. — Не буду спорить, — опять соглашается аль-Хайтам, прижимаясь еще ближе. Его взгляд застывает на одной строчке. В мерцающем свете Кавех видит контур его ресниц. — Но это не значит, что во взаимодействиях с другими людьми и аспектами этого мира нет смысла. Я просто... не собираюсь терять в них себя. Его голос коротко запинается, словно он хотел сказать что-то еще, но он больше ничего так и не говорит. Кавеху кажется, что его запах становится глуше и дальше, словно звезды накрыло черное облако. Зато я боюсь тебя потерять, кричит голос внутри его головы. Я так боюсь все потерять, и больше всего на свете я боюсь потерять тебя, и я этого не хотел, но я ничего не могу с этим сделать. Если бы я только мог знать, что с тобой никогда ничего не случится. Если бы я только мог знать, что смогу от всего тебя защитить. Если бы я только мог верить своей голове. Если бы я только мог найти правильные слова. — Это... Аль-Хайтам не дает ему ничего сказать. — Если все закончится плохо, что ж, я буду знать, что сделал все, что от меня зависело. Если нет, я буду знать, что расчеты были верны... В любом случае итог не зависит от того, сколько своих нервных клеток ты собираешься сжечь этой ночью. Кавех все же смеется, запрокинув голову вверх. Он чувствует слишком много всего, чтобы делать вид, что ничего не происходит. — Ты либо гений, либо безумец, — говорит в ночное небо. Звезды равнодушно смотрят в ответ. Шорох перелистываемой страницы на мгновение замирает. — Ты склоняешься к какому варианту? В его голосе слышится то самое любопытство, с которым они когда-то спорили в библиотеке когда-то. — Практика показывает, что ты гений, — Кавех ломано улыбается, переводя взгляд с недосягаемых звезд на бледную вспышку шеи аль-Хайтама. Она вполне осязаема, она так близко к нему, что он чувствует ее запах и почти чувствует ее тепло, и она кажется такой же недосягаемой. — Но это не значит, что мне легко это признавать. Аль-Хайтам едва заметно хмыкает. Они так близко, что этот звук почти физически вибрирует в грудной клетке Кавеха. Он слегка наклоняет голову набок, кончики его волос вновь скользят по плечу. — Если тебе тяжело меня хвалить, тебе не обязательно это делать, ты знаешь? — Эй! — Кавех возмущенно подается вперед, и аль-Хайтаму приходится слегка качнуться с ним вместе, чтобы удержать равновесие. — Ты сам меня спросил! Ты бы хотел, чтобы я ответил, что ты сумасшедший? Аль-Хайтам не оборачивается, но Кавех чувствует даже сквозь плащ, как вздымаются его лопатки. Он отвечает с короткой усмешкой, читаемой в голосе. — Ты мог вообще ничего не отвечать. — Ты... — выдыхает Кавех. — Я? — аль-Хайтам слегка поворачивает голову, словно приглашая продолжить, приподнимает подбородок, подставляясь под его взгляд, лениво и грациозно, краем глаза лукаво косится на него. Сейчас не время для их перепалок, но Кавех цепляется даже за это. Он не верил, что даже по этому станет скучать. Станет скучать, когда ничего еще не случилось, когда аль-Хайтам здесь, рядом с ним, со своей книгой в руках, и он сидит, привалившись к нему, и он все такой же спокойный, внимательный, самодостаточный и провокативный, все это сразу и одновременно. Что он начнет испытывать эту мучительную тоску по потере аль-Хайтама, находясь рядом с ним. — Да... ничего, — Кавех качает головой и пытается расслабить плечи, позволяя Хайтаму снова навалиться на себя всем своим весом. — Что с тобой сделаешь... ты это ты. Аль-Хайтам долго молчит. Медленно закрывает книгу, не захлопывая, а лишь прикрывая, прижимая ладонь к обложке. Заправляет за ухо выбившуюся прядь. Потом говорит, сразу и без предисловий, как мог сказать только он. — Ты все еще видишь себя моим альфой... я прав? Кавех поперхивается воздухом, которого тут же становится слишком много и слишком мало одновременно. Сердце в груди срывается в болезненный ритм, и Кавех понимает, аль-Хайтам, плотно прижатый спиной к его грудной клетке, чувствует это. — Я... — он сглатывает, думая о том, что ему нужно сейчас отодвинуться, сбежать от аль-Хайтама на другой край крыши, на другой край света, но тело замирает на месте, — что за чушь ты снова выдумываешь? — Я уже говорил, что ничего не выдумываю, — отвечает аль-Хайтам. Его голос звучит пугающе ровно. — Я говорю о фактах. Он слегка поворачивается, упираясь затылком в плечо Кавеха, так, что близость их тел становится почти удушающей. Пахнет мятой, цветами и влажными брызгами, и тем самым, для чего не придумали определения, и этот запах кажется самым объективным в мире законом, от которого невозможно сбежать. — Ты забываешь сам про себя, но одержим моей безопасностью, — он едва заметно откидывает голову назад, подставлясь ночному ветру и обнажая длинную линию шеи прямо перед лицом Кавеха. — Ищешь меня по всему городу, если я где-то задерживаюсь, следишь за моим состоянием, таскаешь мне воду, хочешь меня накормить, словно без твоего внимания я забуду поесть. Рычишь на меня, а потом пытаешься всех учить, как им себя со мной стоит вести. Следишь за моей репутацией, которая меня не волнует. — Это ничего не... — Я бы, может, не стал ничего говорить, — он переводит дыхание, и Кавех слышит стук своего сердца, — но ты был слишком очевиден, когда рвался пойти на доску вместо меня через секунду после того, как узнал, что это может быть опасно... Хотя в шахматы играют два человека, и, я думаю, ты это знаешь. Кавех чувствует, как падает в пропасть, и ему не за что схватиться в свободном падении. — Это не... — он пытается сделать глубокий медленный вдох, чтобы успокоиться, но легкие заполняет только влажный запах мяты и первых весенних цветов. Он вцепляется пальцами в ткань собственных брюк, сминая ее до боли в костях. — Я просто... я не... — Да. Старший должен заботиться о своем младшем. Я понимаю. В его голосе даже не слышно насмешки, но Кавех знает, что она там есть. Он чувствует, как темнеет в глазах. — Да что, черт возьми, плохого в том, что старший заботится о своем младшем?! — он дергается, резко подаваясь вперед, словно хочет сбросить с себя гибкое тело аль-Хайтама, замирая на середине движения. Его голос неосознанно срывается в крик. — Ты думаешь, что если ты вырос в надменного ублюдка, ты перестал быть моим младшим? Я считал тебя бетой, когда сказал, что, как твой старший, теперь я буду следить за тобой... При чем здесь омеги и альфы? У меня все еще есть совесть! Я обо всех беспокоюсь... такой я человек! Над чем ты смеешься?! Аль-Хайтам рефлекторно замирает от резкого движения и крика в сантиметрах от своей шеи, на десятки децибел громче того, к чему он привык, сладкая мята в его запахе вспыхивает инстинктивной напряженной, тревожной, почти болезненной нотой, становится терпкой и горькой, и Кавех уже успевает возненавидеть за это себя, а потом его тело вновь расслабляется, словно он знает, ни в одной из вселенных Кавех не может причинить ему вред. — Я ни над чем не смеюсь, — отвечает он тихо и ровно. — Просто у тебя не было времени на сознательное решение. Кажется, у столпов Дешрета нет вторичного пола, потому что я не чувствую от них никакого запаха. Но, думаю, даже им было все очевидно. И твои блокаторы уже плохо работали в тот момент. Или твой страх за меня сам по себе был слишком сильным. Возможно, все вместе... И это не то, что старший обычно чувствует к младшему. — Замолчи, — шепчет Кавех в сцепленные у лица ладони. Ему хочется провалиться сквозь землю, сквозь камень и обожженные солнцем тяжелые плиты, сквозь геометрию внутренних залов, мимо застывших золотых механизмов, шахт древних лифтов, погребенных под тоннами сухого песка, пролететь насквозь пирамиду, проломив перекрытия собственным телом, оказаться на дне и остаться похороненным там навсегда среди пыли и тишины. — Хайтам, пожалуйста... Просто замолчи сейчас. Ничего больше не говори. — Хорошо, — легко отвечает аль-Хайтам, словно для него вообще ничего не случилось. — Но я правда не понимаю, чего здесь стыдиться. Это вполне естественная потребность. — Тебе знакома концепция отношений?! Это не естественная потребность, когда мы... — Кавех в ярости отнимает руки от лица и сжимает их в воздухе, словно пытаясь объяснить этим все, на что не хватает слов, — когда мы... — Когда мы что? — аль-Хайтам поворачивает голову, и он так близко к нему, что Кавех может рассмотреть золотистые искорки в его бирюзовых глазах. — Когда мы... ты понимаешь! Я знаю, что ты понимаешь, что я хочу сказать... Не строй из себя дурака! — Не буду делать вид, что ничего не понимаю. Но, возможно, будет лучше, если ты скажешь это сам, — он отворачивается и странным, ускользающим, одновременно ломаным и изящным движением слегка поводит плечом, словно хочет с него что-то стряхнуть. Его спина медленно трется о грудь Кавеха сквозь тонкую ткань, и это отзывается острой мучительной вспышкой внизу живота. — Если ты хочешь, конечно. Если не хочешь, ты не обязан ничего мне сейчас говорить. — Я тебя знаю, — Кавех хрипло, обреченно выдыхает, отводя взгляд. Этот звук получается чем-то между судорожным вздохом и горьким смешком. — Ты всегда так говоришь, а потом... черт, ты же и сам отлично все знаешь. О чем мне еще говорить? Мы вечно спорим, мы никогда не придем к общему мнению, у нас совершенно разные взгляды на мир. Ты всегда поступаешь по-своему, ты вечно со мной не согласен, ты всегда делаешь так, как хочешь сам... Тебе не нужны ни мои идеалы, ни мое беспокойство, ни мои... Я твой старший, но я даже не чувствую себя им. Что уж говорить о том, чтобы мы... чтобы мы с тобой... черт, ты ведь все понимаешь. Аль-Хайтам молчит. Высокий воротник плаща скрывает его лицо почти до линии глаз. Кавех помнит, что под ним на белой коже на изгибе шеи, переходящей в плечо, тот чертов выпуклый розовый шрам, символ их связи, старых ошибок, старых иллюзий и старых надежд. У него слишком хорошая память. Он не уверен, хочет ли он это помнить. Они не обновляли связь почти десять лет, и шрам уже должен был побледнеть и слиться с кожей, но на коже аль-Хайтама все повреждения выделяются и видны слишком долго. Поэтому он так избегает передовой? Как он вообще позволил в тот день его укусить? Он хочет поправить на нем этот плащ, который аль-Хайтам даже не постарался плотнее запахнуть, накинуть его на второе плечо, скрыть эту полоску белой кожи между темной тканью, чтобы не видеть ее. Он вновь останавливает руку в воздухе в нескольких сантиметрах от обнаженного плеча. Его природа сходит с ума, умоляет о большем. Коснуться плеча, скользнуть пальцами выше, сорвать этот чертов глухой воротник. Прижать к себе, провести языком по розовому рубцу, слизывая остатки той горькой мяты, сходя с ума от его запаха, целовать шею до сорванных стонов, до выгнутой арки спины, до закатанных глаз, до раскинутых в стороны бедер, водить пальцами по его телу, сминая ткань, скользя ладонями под слои тесной одежды к обжигающей коже, туда, где влажно и горячо, вплавиться, вжаться всем телом, чувствовать его судороги на своих пальцах, чувствовать, как его запах взрывается болезненной сладостью, прижаться губами к лихорадочно бьющейся под тонкой кожей натянутой жилке, впиться зубами поверх старого шрама, до рваного всхлипа, до пальцев, конвульсивно вцепляющихся в запястье, до вкуса железа на языке, подтверждая их связь, выжигая ее на подкорке, в слезах и крови, чтобы его аль-Хайтам никогда больше, ни в одной из известных вселенных не мог принадлежать кому-то еще. Его разум чувствует себя в западне. — Знаешь, — говорит вдруг аль-Хайтам, и Кавех вздрагивает всем телом, резко отдергивая руку. Его запах становится каким-то странным, нечитаемым, парадоксальным. Наверное, Кавех все же мог бы в нем разобраться, если бы он не был подавлен блокатором, но так он вообще ни черта не может понять. Он одновременно горький и сладкий, мягкий и тонко-болезненный, нежный и почти опасный, тянущийся навстречу и... — наверное, мне тоже есть что тебе рассказать. Кавех молчит. Он все еще хочет остаться навеки в этом мгновении, когда аль-Хайтам просто читал свою книгу, прислонившись к его груди, и они говорили про свет, и его запах мерцал опалесцирующих блеском крошечных белых цветов, рассыпанных по темному небу, а его собственные феромоны укрывали их теплым одеялом, обернутым вокруг них обоих. Из его запаха почти ушли ноты цветов скорби, уступив место корице и теплому дереву. Он хотел верить, что хоть этой ночью никому не придется скорбеть. — Ты тогда спрашивал, что было в Сумеру, пока тебя не было, — говорит аль-Хайтам таким же нечитаемым тоном. — Вечно выпытывал у меня, насколько я был осторожен, и злился, что я никогда не рассказываю подробности. Не уверен, что они тебя обрадуют, но, думаю, я могу рассказать. Когда, в конце концов, если не сейчас. Он замолкает, словно собираясь с мыслями. Кавех чувствует, как сводит в груди. Аль-Хайтаму не нужно собираться с мыслями, у него мгновенно есть сотня слов в ответ на что угодно и еще десять тысяч слов на двадцати языках в запасе. Он уверен, его не обрадует то, что он услышит. — Ты говорил, что оставался в тылу, — говорит он, сглатывая слюну, — и отвечал за разработку планов. — Да. В целом так все и было. Но иногда мне приходилось, — он опять делает паузу, и, если бы это был кто угодно, Кавех бы подумал, что он подбирает слова, но аль-Хайтаму никогда не нужно было подбирать слова, — идти на определенные риски. Ты знаешь, что это я подменил капсулу в кабинете Азара, так? Я не пробирался в его кабинет и не пользовался служебным положением. Я притворился сошедшим с ума от запретного знания и бросился на него, а потом охрана... хм, нейтрализовала меня. Но пока они думали, что я теперь просто еще один бедняга без капли разума в голове, я успел ее подменить. Это было не совсем гладко, но... вполне эффективно. Он замолкает, слушая тяжелое дыхание Кавеха, словно не замечая, как напряжено его тело. — И я говорил, что Дэхья была готова пожертвовать своей рукой, — продолжает он будничным тоном, прижимаясь к окаменевшему плечу, — когда один из нас предложил себя в заложники на встрече с пустынниками, и ты подумал тогда, что это был Итэр. Это был я. Так что мне не нужно привыкать к рискам. — Ты что... Он говорит об этом как о чем-то неочевидном, но довольно обыденном. Как будто он съел с утра его завтрак и выпил его чашку кофе. Кавех чувствует, как у него темнеет в глазах. — ...Какого черта, аль-Хайтам? Ты не наемник и не чертов герой... От тебя могли просто решить избавиться, и... — Ну, — аль-Хайтам чуть приподнимает уголок губ, откидываясь назад, — значит, мне бы не повезло. Кавех в неразличимом багровом мареве перед глазами хватает его за плечи и разворачивает к себе так резко, что книга падает куда-то на камни. — Что ты несешь?! Аль-Хайтам провожает взглядом книгу, а потом переводит его на руку Кавеха, вцепившуюся в его плащ. — Я просто говорю о... — Заткнись! — голос Кавеха срывается в надломленный рык, годами подавляемый гнев и открытую боль. Он почти трясет его, заставляя смотреть на себя. — Тебе бы не повезло?! Тебе бы не повезло, твою мать?! Ты думал о том, что бы было со мной?! Посмотри на меня! Нет, посмотри на меня и скажи это еще раз! Ты, чертов эгоистичный ублюдок, скажи мне в лицо, что тебе наплевать, выживешь ты или нет! Они замирают. В ушах шумит от ярости и отчаяния, сбитое дыхание аль-Хайтама почти не слышно за лихорадочным дыханием Кавеха. Его пальцы, вцепившиеся в чужие плечи, сминают ткань плаща и голую кожу, врезаясь в нее так сильно, словно он пытается прощупать кости под ней. Аль-Хайтам наконец переводит взгляд на его лицо. Его зрачки расширены, и Кавех видит в них свое собственное перекошенное отражение, темное, животное, раненое выражение, исказившее его теплые солнечные черты. Запах аль-Хайтама кажется размятыми в ладонях влажными листьями. Его рука медленно поднимается и мягко, почти невесомо проводит по судорожно сжатым костяшкам. — Я... не вижу причин для трагедии, — выдыхает аль-Хайтам. — Разумеется, я не собирался там умирать. — Ты сказал... — хрипит Кавех, чувствуя, как горит все в груди. Прохладная ладонь чуть сжимается поверх его руки. — Все было рассчитано. Я способен оценить риск. Я не первый раз сталкиваюсь с опасностью... И я действительно не наемник и не герой, я просто омега из Академии, поэтому они не воспринимали меня как угрозу, которую нужно устранить любой ценой, и мне это на руку. А почему я не говорил об этом тебе... — он вновь переводит взгляд на побелевшие пальцы Кавеха, вцепившиеся в его плечо, — мне кажется, ты это и сам понимаешь. Я бы мог и дальше тебе не говорить. Но, думаю, ты все-таки должен знать. К тому же, так или иначе, закончилось все хорошо. Кавех медленно сглатывает. Перед глазами все еще стоит красная пелена, но сквозь этот багровый туман начинает проступать бледное лицо аль-Хайтама, близкое и осязаемое. Прохлада его пальцев кажется проклятием и одновременно спасением. — Ты тоже мог ошибаться... — глухо рычит он, чувствуя, как саднит горло от недавнего крика. — Ты не должен был так рисковать... Зачем ты рассказал все именно сейчас? Если тебе плевать на меня, ты бы мог подумать хотя бы о нашем задании... Я должен быть уверен, что ты в безопасности, иначе я не смогу сосредоточиться даже на том, что должен делать я. Аль-Хайтам наклоняет голову набок знакомым движением и чуть приподнимает бровь. — Я не могу рисковать, потому что я омега? — Нет, черт возьми! Не поэтому! Потому что я… — он резко замирает, хватая воздух. Крылья носа раздуваются в стороны, губы дрожат. Он чувствует себя так, будто сам вспорол себе грудную клетку, достал еще теплое сердце и отдал его аль-Хайтаму. — Потому что ты что? — шепчет аль-Хайтам, глядя прямо в его расширенные глаза. Сладость в его запахе кажется почти болезненной. — Потому что... Не важно! — Кавех резко дергает головой, словно пытаясь сбросить с себя наваждение. — Ты просто не можешь! Ты... тебе не нужно геройствовать, что здесь непонятного? — Это мне говорит человек, который как-то потерял сознание в пустыне? — его тонкие губы перерезает тень горькой усмешки. — Это... другое! — рычит Кавех, сжимая пальцы сильнее. — Почему это другое? — тихо, но упрямо произносит аль-Хайтам, глядя в глаза. Кавех стискивает зубы, чувствуя, как напрягается челюсть. — Потому что... да, я знаю, что иногда поступаю иррационально! Я не считаю себя великим стратегом! Не переводи тему! Какого черта ты подвергал себя опасности? Для чего? Почему ты просто не мог... — Не мог что? — Не знаю... ты у нас отвечаешь за стратегии и планы... оставаться в тылу... Придумать какой-нибудь другой план, черт возьми! Дождаться меня! Он замирает, глядя в глаза аль-Хайтама. Они кажутся темными и бесконечно глубокими, но он опять ничего в них не может понять. Он лишь видит в них свое отражение, и в его глазах гнев и отчаяние, забота и паника, ярость и страх, боль и мольба. Он никогда не умел скрывать то, что чувствует. Он вообще ничего не умел скрывать. Аль-Хайтам молчит так долго, что Кавех уже успевает представить десятки разных ответов в своей голове, и ни в одном из них нет спасения. Потом он медленно выдыхает и говорит. — Кавех, это прошлое. Оно уже прошло. Мы все рисковали. Я сейчас здесь, я жив, и со мной все в порядке. И, — он вдруг улыбается, не краешком рта, как обычно, а нежно, открыто, почто уязвимо, и внутри у Кавеха все замирает от этой улыбки, а потом пускается в бешеный, отчаянный ритм, — я действительно рад, что на этот раз ты со мной. Он шевелится в его руках, поводя плечами. Подтягивает к себе сложенные сбоку колени, касающиеся ног Кавеха. Опять касается его костяшек, чертит большим пальцем поверх долгую тонкую линию, пересекающую их наискосок. — И я знаю, ты тоже этому рад. — Опять твоя беспощадная логика и интуиция? — шепчет Кавех, все еще рефлекторно сжимая ткань. Аль-Хайтам смотрит на него, его зрачки расширены в темноте, как у кошки, и Кавеху кажется, дело не в одной темноте. — Мы сидим вплотную друг к другу. Я уже полчаса чувствую твой запах, и ветер никак не может этому помешать. Я бы сказал... его невозможно не чувствовать. Кавех резко вдыхает. Медленно выдыхает. Закрывает глаза. — Если ты его чувствуешь... — говорит он как тот, кому нечего больше терять, — ты знаешь, что я хочу сейчас с тобой сделать. — Да, — просто отвечает аль-Хайтам. — Конечно, я это знаю. — Я... — Да... ты можешь. Кавех рывком прижимает его к себе и целует как утопающий, вынырнувший на поверхность воды. Аль-Хайтам выдыхает в его губы и подается навстречу всем телом, будто ждал этого целую вечность. Ждал и верил, что однажды Кавех решится сделать сам этот шаг. Поцелуй выходит рваным, глубоким и мокрым. В нем вся его накопленная за годы изломанная забота и недосказанность, удушливая тоска, сводящее с ума притяжение под крышей их общего дома, ожидание, страх потери, все страхи на свете, ярость и облегчение. Кавех целует его в отчаянии, сминая губы, заставляя аль-Хайтама приоткрыть рот, не понимая, чего в нем больше сейчас, первородного желания жадно брать то, что он хочет, или инстинктивной потребности подарить ему мир и отдать ему все. Аль-Хайтам обхватывает его за шею, так же, как бесконечность назад, прижимается ближе, тихо стонет в их поцелуй, и от этого у Кавеха внутри все вспыхивает иррациональной болезненной нежностью. — Аль-Хайтам, ты... я... черт, не отпущу тебя... — шепчет он, едва успевая вдохнуть, слова льются потоком из прорванной плотины вперемешку с прикосновениями губ, — я не... никогда тебя... не позволю ничему... никому... когда Сумеру... когда ты... никогда больше... я буду рядом... я обещаю, я... мой аль-Хайтам... меня не было рядом... прости... прости меня, я... Он чуть отстраняется и смотрит в эти глаза, горько и ломано улыбаясь. Он абсолютно беззащитен сейчас в своей искренности, и он это знает. Он не хочет опять защищаться. Он так устал. — Не извиняйся, — хрипло шепчет аль-Хайтам, пытаясь перевести дыхание. Его скулы горят. — Ты не знал. Тебе не за что... Кавех снова накрывает его губы смазанным поцелуем. Он покрывает поцелуями все лицо аль-Хайтама, обводит пальцами контуры его лица, касается кончиков ресниц. Прижимается своим лбом его лбу, пытаясь перевести дыхание. Перед глазами все еще стоит красная дымка, но это другой оттенок красного. — Завтра, — шепчет он, вдыхая его запах, гладя большим пальцем бархатную кожу щеки, любуясь расширенными зрачками. — Если что-то пойдет не так... я вытащу тебя оттуда. Любой ценой. Даже если мне придется... не важно. Плевать. Что угодно. Аль-Хайтам тянется к его рукам. — Звучит неплохо, хотя я не совсем представляю, что именно ты собираешься делать. Но... — уголок его опухших, зацелованных губ вновь приподнимается в темноте, — допустим... я не буду возражать... Я бы правда хотел, что ты тогда был со мной рядом. Его зеркало, его младший, его омега, его аль-Хайтам. Если это судьба и природа, которую нельзя изменить, он не хочет ее менять. Кавех вновь прижимает его к себе, словно хочет вплавиться в его тело. Его запах окружает их обоих плотным кольцом, запах аль-Хайтама почти неразличим за ним, но если прикоснуться вот здесь, на изгибе шеи, рядом с набухшей железой, если провести здесь губами, а потом языком... — Напоминаю, что завтра сложный день, Кавех, — выдыхает аль-Хайтам, чуть отстраняясь назад. — Нам нужно успеть отдохнуть. Но если ты... Он облизывает покрасневшую, влажную от поцелуев губу. Он тоже улыбается. Его глаза мутно блестят. Аль-Хайтам редко улыбается, поэтому Кавех редко видит эти ямочки на щеках. Он прикасается к одной из них большим пальцем руки. — Я не могу прекратить, — честно говорит он. — Ты знаешь, я не... — А ты хочешь? — его голос звучит хрупко и вкрадчиво. — Нет! Я сойду с ума, если ты... когда ты... от того, что... от всего. Черт, я правда хочу... хочу быть твоим альфой. Я так хочу... Хотя бы сегодня, я... — Тогда не прекращай. Он берет его руку, мягким движением вновь чуть сжимая пальцы, и кладет себе на талию. — Ну же. Давай, я здесь, прикоснись ко мне. У него есть ямочки не только на щеках. Когда Кавех ведет пальцами сзади по пояснице, аль-Хайтам с надломленным стоном выгибает спину в ответ, и он понимает с абсолютной, пронзительной ясностью: аль-Хайтам настолько же хочет его. Он затаскивает его к себе на колени, не прекращая целовать, и аль-Хайтам плавно двигается, сжимая ноги вокруг его бедер. Он проводит по середине спины, пересчитывая пальцами позвонки, спускается поцелуями к шее. Аль-Хайтам тут же откидывает голову назад, открывая доступ. Его бедра дрожат. Его рука зарывается в длинные волосы Кавеха, прижимая ближе к себе. Кавех опускает ладонь, заводя ее между ногами в тесных брюках знакомым движением, и Аль-Хайтам сразу же коротко всхлипывает, почти падая на него. Он вцепляется в руку обеими своими, словно боится, что Кавех может ее убрать, и рвано толкается вперед, сжимая бедра и выгибаясь навстречу. — Да, — тихо шепчет аль-Хайтам, закрыв глаза и закусив нижнюю губу в этом почти забытом, почти мучительном выражении, — Да... прикоснись ко мне так. Кавех слышит влажные звуки под своей ладонью. Архонты, когда он успел так возбудиться... Когда Кавех вцепился в его плечи и орал на него, еще до этого, прижимаясь к его плечу, прямо сейчас, от поцелуев и прикосновений? Это аль-Хайтам, с ним никогда ничего нельзя знать наверняка. Сейчас очевидно одно, он уже абсолютно мокрый под тканью тесных штанов, он тянется к нему, его тело отзывается на каждое прикосновение, он тоже хочет, ему нужно это, он сейчас тоже абсолютно, болезненно искренний. Контрастные пятна румянца заливают его бледные щеки. — Эй, почему ты... — тянет аль-Хайтам почти растерянно, когда Кавех убирает руку. — Пойдем вниз? — шепчет Кавех в их смешанное горячее дыхание, целуя его в уголок губ. Аль-Хайтам отстраняется. Его волосы растрепаны, зрачки затапливают радужку. — Мы не найдем свободную комнату, — хрипло выдыхает он, и его голос меняет высоту, как бывает, когда он так возбужден, и, Архонты, как давно Кавех этого не слышал, но он все еще помнит, и он вспоминает с каждой секундой, как и где именно к нему прикасаться, как держать его, как его целовать, чтобы его всегда спокойный голос дрожал, срываясь на высокие ноты. — Сайно с Тигнари уже наверняка спят или обсуждают завтрашний день. А если найдем... всех перебудим, пока будем искать. — Ты хочешь... — Здесь, ночью... думаю, это, — он вновь стонет и вздрагивает всем телом, потому что Кавех возвращает руку обратно, и снова вцепляется в нее своими пальцами, прижимая ближе, — это... хаа... это неплохо. Ты ведь ценишь романтику. Его запах обещает Кавеху право на все.

***

Они устраивают импровизированную подстилку из собственных плащей и размотанных поясов, сложенных друг на друга. Кавех стягивает рубашку и кладет ее сверху. Спускает штаны с неловким "...подожди, я еще", оставаясь в тонких черных боксерах с уже заметной выпуклостью, отодвигает в сторону обувь, вставая на теплый камень. Аль-Хайтам смотрит на него, сидя на их одежде, опираясь на руки, отставленные назад. Его пальцы сжимают темную ткань. У него нет течки, но Кавеху это все равно слишком сильно напоминает какое-то примитивное, беспорядочное гнездо. Аль-Хайтам все еще полностью одет за исключением пояса и снятого плаща. Он отстегивает провод от плеера, снимает с пояса сумку. Не отводя взгляда, медленно снимает наушники и откладывает их в сторону. Его щеки горят. Кавех наваливается сверху, вжимая его в груду перемешанной ткани. — Тебе... так точно удобно? — спрашивает он, с трудом отрываясь от поцелуев, покрывающих бледное лицо и кусочки шеи, выглядывающие из-под воротника. — Может, я лучше сам лягу, а ты можешь сесть мне на... ну... Он знает, что аль-Хайтам так не любит. Он любит лежать, расслабившись и позволяя Кавеху делать всю работу. Но еще больше он не любит, когда ему приходится лежать на чем-то жестком. Аль-Хайтам приподнимается на локтях, невесомо прикасаясь к уголку его губ. — Честно, не самая мягкая поверхность, что мне встречались. Но, — он опять коротко улыбается, отстраняясь, и Кавех вновь видит эти ямочки, как солнце, или, может, как луну, как звезды, вынырнувшие из монохромного смога, — вполне приемлемо. Не надо ничего менять. Лучше поцелуй меня... прикоснись ко мне, хочу, чтобы ты... Кавех с трудом спускает его тесные брюки до колен. Стягивает сапоги, сходя с ума от того, как черные перемычки подчеркивают подъем его стоп. Снимает брюки полностью, обнажая длинные бледные ноги. Поднимается выше, видит на обнаженном плече багрово-красные следы своих пальцев, и его рука замирает в воздухе. Внутри снова скулит его старый знакомый, мучительное чувство вины. Аль-Хайтам растерянно приоткрывает затуманенные мутным блеском глаза, следует за направлением взгляда. Ловит его лицо дрожащими ладонями и говорит почти рассерженно. — Хватит думать за нас двоих. Я сказал... я хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Он лежит, раскинувшись на камнях и груде одежды, и не слишком пытается ему помогать, но его запах пульсирующими вспышками заполняет пространство, и в нем звучит такое желание, которое Кавех даже не помнит все его течек. Либидо аль-Хайтама было неустойчивым, но обычно довольно низким. За исключением тех самых почти лихорадочных, выворачивающих наизнанку периодов течки, во время которых организм словно пытался наверстать все упущенное за раннюю юность, и он рыдал в руках Кавеха, цеплялся за него, расцарапывал до крови его спину и плечи, тянулся к нему, словно хотел, чтобы он спрятал его от потребностей его тела, метался между желанием и перегрузкой, заставлял себя трахать даже во время попыток его накормить, приходил в панику, если Кавех вытаскивал узел, когда он засыпал, измотанный, обессиленный, ошеломленный от сверхстимуляции, весь покрытый потом и их общими жидкостями, все еще возбужденный. Может, это как-то стабилизировалось за все эти годы? Он не знает. Он почти десять лет не прикасался к аль-Хайтаму. Он почти десять лет его не видел таким. Он лишь знает, что Тигнари, который следил за ними обоими во время их течек и гонов, пользуясь репутацией общего друга, врача и нейтральным статусом беты, несколько раз говорил, что течки аль-Хайтама опять слишком болезненные, и ему стоит тоже об этом с ним поговорить. Возможно, ему стоит попробовать убедить аль-Хайтама найти себя партнера хотя бы на это время. Это же аль-Хайтам, отвечал ему Кавех. Ты ведь сам понимаешь! Скорее небо упадет на землю. О чем здесь говорить... Он надеялся, что Тигнари не видит, как он побелевшими пальцами впивается в собственную ладонь. И твои гоны, Кавех, говорил Тигнари, смотря на него строгим внимательным взглядом. Они меня беспокоят. Ты говорил, у тебя есть партнер. Почему ты не проводишь гон с ним? Он так не мог. Еще несколько лет назад он правда пытался кого-то найти и сбежать от себя самого, и находил, или, скорее, находили его, и это было несложно, потому что он нравился людям и они хотели видеть себя рядом с ним, а он не умел им отказывать. Он так хотел быть полезным, нужным кому-то, так хотел хоть кого-то согреть и так боялся сделать им больно, не оправдать ожидания, оказаться плохим. Он должен был быть их самым хорошим, ответственным, самым внимательным, самым заботливым альфой, но сам иногда не совсем понимал, для чего. И во время гона, когда его гормоны сходили с ума, когда он дрочил до тех пор, пока не переставал чувствовать тело, но не мог ничего сделать с отчаянным криком внутри головы, когда эмоции и инстинкты захлестывали, не оставляя от него ничего, все вместе, сразу, одновременно, боль, одиночество, почти одержимая нежность, желание, ярость, и он кидался на стены и думал лишь об одном, быть с ними он просто не мог. Ни с кем из них. Он начал пить супрессанты, но потом бросил, потому что они были несовместимы с алкоголем и плохо влияли на психику, делая его еще более нервным. Потом начал снова, но потом жизнь приобрела такой оборот, что стало уже не до них. А потом снова случился аль-Хайтам, и все стало одновременно и лучше, и во много раз хуже. Став жить в этом доме, он перестал кого-то искать. Тигнари он ничего не стал говорить. Потом Тигнари снова сказал, как плохо проходят течки аль-Хайтама, и предложил Кавеху об этом подумать. Когда Кавех спросил, почему аль-Хайтам не пьет супрессанты, Тигнари отрезал, что они ему не подходят, а когда Кавех растерянно пробормотал, что не знает, чем может помочь, посмотрел на него тяжелым взглядом и сказал, что Кавех может оставаться у него во время своих гонов, но во время течек аль-Хайтама он его к себе больше не пустит, и Кавех может делать с этой информацией что захочет. Потом Кавех первый и единственный раз в жизни накричал на Тигнари, назвал его просто черствым чертовым бетой, который ничего не понимает и, видимо, желает им смерти, и сбежал, хлопнув дверью, а потом извинялся перед ним несколько дней. Потом... Он отставляет сапоги в сторону. В следующий раз он попросит аль-Хайтама снять все остальное, оставив только их. Архонты, пусть у них будет следующий раз. Аль-Хайтам теперь лежит перед ним без брюк, в одном полупрозрачном боди с кожаными вставками по бокам, сходящимся книзу черным треугольником. Он настолько промок, что даже отсюда Кавех видит, как блестит узкая полоска ткани между его ног, прилипшая к коже. — Хайтам, ты... — шепчет он, сглатывая густую слюну. — Это естественная физиологическая реакция, — откликается аль-Хайтам, глядя на него сквозь густые ресницы и чуть разводя в стороны бедра. Его запах влажным облаком пульсирует между ними. — Ты так и будешь смотреть? Кавех помнит, что презентация аль-Хайтама затянулась почти патологически, не успев даже на совершеннолетие. Она случилась полгода спустя, на летних каникулах, когда они даже не виделись, и Кавех, уже похоронивший любые надежды, уже полностью убежденный, что он просто придурок, безответно влюбившийся в бету, стоял с открытым ртом, пытаясь осмыслить, что аль-Хайтам... изменился за лето. — Я всегда знал, что я омега, — хмыкнул аль-Хайтам, и теперь Кавех чувствовал его запах сквозь шарф, который он начал носить, пока не пройдет полное развитие ароматических желез. Его запах еще только формировался, раскрывался, стабилизировался, но Кавех уже мог распознать в нем ноты мяты, свежесть прибоя, что-то теплое и домашнее, что-то тонко-цветочное и что-то еще, что он никак не мог определить, и это что-то цепляло его острым крюком. Теперь он чувствовал его запах, который аль-Хайтам еще даже не умел контролировать, и понимал, что его чувства никогда не были безответными. — Ты бы мог просто спросить. Я бы ответил. Не вижу в этом ничего стыдного... Впрочем, ты, кажется, успел сам себя убедить и в том, кто я есть, и в том, кем мы должны быть друг для друга, даже не спрашивая об этом меня, и успел пережить все грани личной трагедии по этому поводу. — Да откуда ты, черт возьми, это знал? — выдохнул Кавех, рефлекторно сжимая кулаки и не понимая, хочется ему расплакаться или рассмеяться. — Ты притворяешься дураком или правда не понимаешь? — протянул аль-Хайтам и многозначительно опустил взгляд вниз. Кавех действительно почувствовал себя дураком. Конечно, он это знал. Он забыл, потому что никогда не применял это к себе. И, по аналогии, никогда не применял это к аль-Хайтаму. Аль-Хайтам, казалось, не до конца осознавал тогда свою сексуальность. Он не был похож на того, кто стесняется или комплексует по этому поводу, не пытался прикрыться, не просил не смотреть, он скорее действительно не совсем понимал, что именно в нем, едва начинающем изучать, что значит быть омегой, и без сожалений отказывающемся от всего, что не укладывалось лично в его философию, с его резкими словами, широкими плечами, растрепанными волосами, узкими бедрами, угловатой фигурой, скрытой за бесформенным балахоном, заставляет Кавеха так его хотеть. Теперь, в украшениях и тесной одежде, в дорогих тканях и на каблуках, выставляющий линии своего тела так открыто и откровенно, он выглядит тем, кто абсолютно уверен в своей привлекательности. Он отлично понимает, насколько желанным он может быть, и ему нравится чувствовать это. Кавех так и не смог сложить в своей голове, как тот самый аль-Хайтам из юности, абсолютно не похожий на образ омеги из книг, смог вырасти одновременно настолько омегой и настолько аль-Хайтамом. Кавех сжимает ткань и тянет наверх, так, что она врезается в тело, и невозмутимость аль-Хайтама словно сдувает ветром. Он распахивает губы в рваном высоком стоне, сжимает бедра, впиваясь пальцами куда-то в предплечье, и Кавех видит, как насквозь мокрая полоска эластичной натянутой сетки обрисовывает контуры его складок. Теперь он выглядит тем, кто абсолютно уверен в своей привлекательности, но реакции его тела все такие же, такие же честные. Как он мог допустить мысль, что Кавех когда-то мог его не хотеть? Аль-Хайтам дрожит, рефлекторно подается бедрами навстречу, тянет руку к тому месту, где Кавех сжимает ткань, накрывает ее своей и вцепляется сверху в его пальцы, словно не понимает, хочет помочь или помешать. — Хватит, я хочу, чтобы ты... — Черт, да, я сейчас... — он тянется к боди другой рукой и замирает в недоумении, — так, погоди... Как это работает? Он понимает, что не может просто стянуть его вниз с тела аль-Хайтама, как трусы. И снять через голову не может тоже. Он может отогнуть тонкую полоску в сторону, но тогда они все точно испачкают и аль-Хайтам потом будет жаловаться несколько дней на натертую кожу в самых нежных местах и припоминать ему это еще месяц в своих саркастичных намеках. О, он слишком хорошо знает, что этот невозмутимый парень может вести себя как капризный ребенок от малейшего дискомфорта, жаловаться на то, что ему приходится выходить на улицу в плохую погоду, на остывший кофе, на внеплановую работу, на песок в сапогах, а если в этом могла быть даже косвенная вина самого Кавеха, Кавех тут же становился главным объектом его недовольств. Он переводит на аль-Хайтама растерянный взгляд. — Как это снимается? Аль-Хайтам смотрит на него, и в его потемневших глазах вспыхивает веселая искра. — Гений Кшахревара, — он переводит дыхание, облизывая опухшие губы, — не может разобраться, как работает одежда? Кавех в отместку снова натягивает ткань, и аль-Хайтам поперхивается воздухом, выгибая таз. Его запах взрывается влажным возбуждением, и Кавеху кажется, аль-Хайтам знал, что Кавех это сделает, и поэтому он так сказал. — Там... — его голос меняется, словно он вдруг забыл все насмешки, — там есть застежка... внизу. Он вновь рефлекторно вскидывает бедра, прижимает их друг к другу, пытаясь задержать ощущения, когда Кавех отпускает руку, и его взгляд кажется таким же растерянным. Его щеки горят. На лобке чуть выше промежности действительно оказывается застежка, две кнопки, почти не заметные на черном шве. Кавех расстегивает их, пачкая пальцы в липкой влаге, насквозь пропитавшей тонкую ткань. Отгибает мокрые края боди вверх, закатывая его до живота, и замирает на середине движения, потому что аль-Хайтам тут же плавным движением отводит ногу в сторону, раскрываясь, разводя бедра шире, и он видит, как покрасневшие складки блестят на воздухе, а из приоткрытого сжимающегося отверстия короткой пульсацией выливается смазка, теперь без препятствий стекающая между ягодиц. — Ты что, заснул? — доносится сверху хриплый голос с этими вновь появившимися тонкими ироничными нотками. Он отлично знает, какое впечатление производит на Кавеха, и, о, как же ему это нравится. — Я просто... ох, черт... Он накрывает ладонью липкий беспорядок между ног аль-Хайтама, чувствует горячую пульсацию под своими пальцами, и аль-Хайтам рефлекторно подается навстречу всем телом, надломленно стонет, пытаясь тереться об его руку и пачкая ее своей смазкой. — Хайтам? Эй! Посмотри на меня, — он пытается поймать его взгляд, все больше затягивающийся влажной пронзительной пеленой. — Ты не хочешь, чтобы я сначала... Липкая жидкость пропитывает его пальцы. — У меня недавно... — аль-Хайтам тяжело дышит, снова и снова облизывает губы, выгибает шею, откидывая голову назад в том самом характерном жесте нуждающихся, возбужденных омег, перестроенным, преображенным им лично во что-то свое, — была течка, и я... ты можешь не беспокоиться о подготовке. Это он тоже знает. Течка аль-Хайтама закончилась полторы недели назад, а неделю назад Кавех вернулся из экспедиции, в которую умолял нового Великого Мудреца отпустить его сверхурочно. Его отпустили, Нафис оказался понимающим парнем, а аль-Хайтам посмотрел на него долгим нечитаемым взглядом, но подписал документ. Они почти не разговаривали в тот день. На следующий день он уехал с утра, до этого взяв клятву с окинувшего его тяжелым взглядом Тигнари следить за аль-Хайтамом. Потом еще десять дней он пытался работать и пытался не представлять, как аль-Хайтам всхлипывает на пике течки, сжимая мокрые, скользкие бедра, пытается трахать себя тремя пальцами, залитыми смазкой, вскидывась навстречу, подняв задницу вверх, зарываясь горящим лицом в простыни, трется об них, в гормональной лихорадке умоляя о помощи уже сам не понимая кого. Его запах пропитал бы всю комнату, он бы снова все перепачкал. В это время он всегда так сильно течет. Аль-Хайтам не покупал игрушки, потому что был слишком придирчив к материалам и чувствителен к сенсорной перегрузке, которую не мог контролировать. Когда они еще могли говорить об этом свободно, он рассказывал, что попробовал вибратор в течку во время каникул и едва не сошел с ума от желания остановить ощущения, которых в первую же секунду стало уже слишком много, и желания не прекращать. Он говорил, что кончил, наверное, раз десять подряд, почти без перерыва и не прикасаясь к себе, перепачкал все простыни, но потом чувствовал себя настолько разбитым и перегруженным, что выбросил вибратор в ведро, чтобы не было искушения доставать в следующий раз, когда гормоны опять начнут определять его желания. Кавех отчаянно краснел, смотрел на свои руки и бурчал, что о таких вещах не стоит просто так говорить. Аль-Хайтам улыбался уголком рта и говорил тем самым тоном, от которого мурашки бежали по телу, а по кончикам пальцев развивался горячий мучительный зуд, что не видит здесь ничего такого и что Кавех тоже может о чем-нибудь ему рассказать. О своих тревогах, о своих страшных снах, о своих самых стыдных секретах, если захочет. Аль-Хайтама не слишком волнует концепция стыда. Но все его тревоги, страшные сны и самые стыдные секреты вертелись вокруг одного и того же, и это не имело никакого отношения к гону. И он не был готов про них говорить. Когда-то Кавех хотел предложить аль-Хайтаму сделать устройство, разработанное специально для него, учитывающее все его особенности, потребности и ограничения, но так и не придумал, как это сказать. Во время своего позорного бегства под видом внеплановой экспедиции он оставался на открытом солнце пока мог, почти до потери сознания, отказывался от отдыха и еды, чувствуя, как все расплывается перед глазами и кружится голова, пока тело не начинало жечь огнем, пока он не начинал чувствовать себя человеком со снятой кожей, покрытым обугленным мясом. И все это не останавливало мысли, кричащие в его голове. Он обещал себе обнять аль-Хайтама, когда вернется, как бы это ни выглядело. Прижать к себе прямо у двери, тесно-тесно, зарыться лицом в его мягкие волосы, впитывая остатки запаха с еще хранившей дальний след лихорадочной влажности чувствительной кожи. Он правда себе обещал. Когда он приехал, аль-Хайтам спал в кресле с книгой, и Кавех сам открыл себе дверь. Его никто не встречал. У него хорошая память, и поэтому он точно помнит, сколько раз протягивал руку, покрытую начинающими заживать отшелушивающимися чешуйками, чтобы прикоснуться к аль-Хайтаму, провести по лицу, заправить за ухо мягкие волосы, но так и не смог. На следующий день аль-Хайтам вел себя так, будто ничего не произошло. А сейчас в его голове, как всегда без спроса и без предупреждения, возникает ужасная мысль, что бы было, если бы апокалипсис не стал ждать еще пару недель, а начался прямо в разгар течки аль-Хайтама. Аль-Хайтам бы что-то придумал, наверное. Он бы обязательно что-то придумал, не будь он аль-Хайтамом. С ним бы ничего не случилось, потому что с ним никогда ничего не случается. Но страхи иррациональны, а инстинкты еще иррациональнее страхов. Кавех чувствует, как горло сводит в панической горькой волне, когда он представляет, что Ирминсуль сходит с ума, а аль-Хайтам, перегруженный гормонами, болезненно уязвимый, почти ничего уже не понимающий, находится в их доме один, пока Кавех за много километров от него еще даже не знает, что происходит. Его мог найти в таком состоянии кто угодно или никто не найти, и Кавех не знает, что из этого хуже. Тигнари ему обещал, но он мог вспомнить не сразу за другими проблемами и приоритетами, он мог не прийти достаточно быстро, не оказаться там, где должен был быть Кавех. Там, где он должен был быть всегда. Аль-Хайтама даже нельзя было бы вывезти из города в таком состоянии, не подвергая опасности и постоянному нежелательному вниманию. Они никогда об этом не говорили, потому что аль-Хайтам вообще никогда не искал чьей-то компании, а во время течки тем более, но Кавех уверен, для него было бы невыносимо ехать в пыльном, шумном, грязном загруженном караване среди воняющих альф и занятых своими проблемами бет, с одеждой, мокрой от пота, с пылающей кожей, с бедрами, перепачканными в собственных жидкостях, почти ничего не понимая, сходя с ума от возбуждения, потребности, лихорадки, отвращения и понимания на периферии сознания, что его видят слишком много людей, которые никогда его не любили. Ему плевать на их мнение, но он все равно не хотел бы быть рядом хоть с кем-то из них в этот момент, когда он едва себя осознает, едва сдерживаться от того, чтобы просто не начать трахать себя пальцами на глазах у всех и тереться об ткани, когда он может кончить от вибрации, расходящейся по телу груженого яка, медленно плетущегося по тропе. Его течки были редкими и почти никогда не случались вне графика, но Кавех знал, насколько мучительно сильными каждый раз они были. А если бы Тигнари и Сайно все-таки не успели, если бы они не смогли все время следить за аль-Хайтамом, погруженные в собственные проблемы, если бы они отвлеклись на кого-то еще, если бы— Кавех стискивает зубы до боли, ломаным движением прижимая аль-Хайтама ближе к себе. Он хочет защитить его от всего мира, слиться во что-то одно, хочет быть его старшим, его альфой, его единственным, его домом, его солнцем, его теплом, его Кавехом. — Кавех, поторопись, — шепчет аль-Хайтам в его руках, — хочу, чтобы ты... Кавех целует его, глотая отчаянный стон, даже не понимая уже, кому из них двоих он принадлежит. Когда он одним толчком входит внутрь, скользя по влажным пульсирующим стенкам, выдавливая горячую смазку, аль-Хайтам выгибает спину и всхлипывает в ошеломительной смеси отчаяния и облегчения. Его рот открыт, глаза уже смотрят почти бессмысленно, в знакомом выражении закатываясь наверх, лихорадочный темный румянец горит на щеках. Его мышцы пульсируют, сжимаясь и разжимаясь вокруг члена, растягивающего внутренности. Кавех откидывается назад, сидя на согнутых ногах, и подтягивает трясущееся тело аль-Хайтама за бедра ближе к себе. Он видит выпуклость от своего члена на его животе под судорожными сокращениями мышц. Он как завороженный проводит пальцами по тому месту, и аль-Хайтам выгибается резкой волной, прижимаясь к пальцам и глубже пронзая себя. Кавех думает, что он не просто стал его первым, он правда был его единственным. Все эти годы, все эти течки, Аль-Хайтам, ненавидящий делать это сам, ненавидящий терять разум, ненавидящий любой дискомфорт и любую потребность, которую нельзя быстро удовлетворить, даже не пользующийся игрушками. Аль-Хайтам так сжимает его, так пульсирует вокруг его члена, так трясется от каждого движения, даже не задевающего верхнюю стенку влагалища, что Кавех понимает, это не продлится долго. Он тянет руку к клитору, выглядывающему из-под влажного опухшего капюшона, но аль-Хайтам отталкивает его пальцы. — Нет, — почти болезненно шепчет он, с трудом пытаясь сфокусироваться на лице напротив. — Слишком много... не надо, я не... просто двигайся, я... Его волосы растрепаны, облепляют влажные щеки, его живот и мышцы внутри сокращаются в спазмах, и Кавех держит его за бедра, вспоминая тот самый угол и ритм, который обожал его аль-Хайтам, пока его разрывает изнутри от всего, о чем он запрещал себе думать почти десять лет. Аль-Хайтам мечется на перемешанных тканях, подается навстречу, его влагалище хлюпает от резких толчков, его губы дрожат, его щеки горят, его пальцы скребут по земле, словно пытаются зацепиться за что-то, и на его напряженных линиях живота то появляется, то исчезает выпуклость от растягивающего его члена. Его кожа светится в лунном свете. — Я нарисую тебя... когда... когда будет время... — лихорадочно шепчет Кавех с каждым толчком, впиваясь в мягкую кожу, скользя внутрь и толкая его на себя, — твое лицо... твои глаза... твои губы... ямочки на щеках... тысячу... тысячу тысяч раз... Аль-Хайтам захлебывается бессмысленным стоном в ответ, уже, кажется, даже не понимая, что именно Кавех ему говорит, считывая лишь интонации, его взгляд, корицу и мускус, окружающие их тесным кольцом, и его собственный запах вспыхивает той самой тонкой болезненной сладостью. Он бьется под ним, хватает его за предплечья, выгибаясь дрожащей дугой, раскидывая в стороны ноги, и Кавех видит, как судорожно сокращаются мышцы его живота. Каждый раз, когда он видел такого аль-Хайтама, ему казалось, что-то в нем самом умирает, ломается, сгорает в огне, рождается заново. Это уже не про инстинкты и физиологию, не про альф и омег. Аль-Хайтам в эти моменты, даже тогда, лишь начинающий изучать свою сексуальность, еще почти не уделяющий внимания своему телу и собственной внешности, был его идеалом искусства, совершенством из плавных изгибов, переплетения вен, почти белой кожи и острых углов. Аль-Хайтам сейчас... Аль-Хайтам почти всегда вот так кончал первым, замирал на тонкой грани между перегрузкой и удовольствием, отзывался на каждое прикосновение, требовал себе все внимание, хриплым шепотом говорил ему двигаться или не двигаться, и Кавех, сначала мечтавший о том самом давай кончим вместе из книг, начал признаваться себе, в том, что он может на это смотреть и может видеть аль-Хайтама таким, есть слишком многое. Настолько многое, что это почти физически тяжело вынести, что он забывает, когда ему нужно дышать, но все равно не может перестать на это смотреть. Он останавливает движения и смотрит, как затихает пульсация натянутых мышц. Как капли пота стекают в дрожащую ямку пупка, рядом с которой все еще видна эта выпуклость на бледной коже его живота. Как остаточные лихорадочные волны пробегают по его телу. Как он рефлекторно подносит руку к промежности, к покрытому серыми волосами холмику лобка над тем самым местом, где член Кавеха растягивает его все еще спазматично сжимающийся вход, и как дрожат его пальцы. Как он медленно, пьяно открывает глаза, и в этих глазах отражается черное небо и золотой вихрь волос. — Вау... — шепчет аль-Хайтам, хватая воздух. — Я... Кавех почти забыл это чувство. Чувство, что ты можешь все. Впервые за весь этот день он чувствует, как отпускает мучительное напряжение, сковывающее в тиски его горло и грудь. Он еще даже не кончил, но это не имеет никакого отношения к физиологии. Он может все, он ничего не боится, он там, где он должен был быть. — Поцелуй меня, — влажно выдыхает аль-Хайтам, и Кавех все еще чувствует, как горячие мышцы судорожно сокращаются вокруг его напряженного члена. Его невыносимый, его невозможный, парадоксальный омега. — Иди сюда. Поцелуй меня... Все, что он захочет. Он наклоняется вперед, накрывая раскинутого на ткани аль-Хайтама собственным телом, целует опухшие губы, собирая с них собственный запах. Аль-Хайтам уже даже не отвечает, он просто открывает рот, впуская его язык внутрь, с мягким стоном откидывая голову назад. Член смещается внутри, упираясь в шейку матки, и аль-Хайтам всхлипывает в его рот, подкидываясь на ткани и опять спазматично сжимаясь внутри. — Ох, черт, — Кавех резко отстраняется, вглядывается в его лицо, ища признаки дискомфорта, — прости, я... Это он тоже помнит. Реакции аль-Хайтама были... нелинейными, непредсказуемыми, контрастной палитрой ведомого гормонами тела молодого омеги и сложной психики человека с неадекватной чувствительностью к сенсорным раздражителям, огромной потребностью в автономии, личных границах и личном пространстве. Он мог просить, почти требовать бесконечно прикасаться к нему, трогать, гладить, сжимать, целовать, оставаться внутри, не прекращая течь на простыни, даже когда Кавех прекращал все движения, он мог кончить от первого толчка, от поцелуев в шею, от трения через одежду, от стимуляции сосков, мог кончить с узлом внутри столько раз, что они забывали считать, а мог замереть в середине процесса с напряженным лицом и сказать ему вытащить член. Он мог сам стонать до сорванных хрипов и ошеломленно смотреть, как Кавех кричит его имя, с радужкой, почти поглощенной светлым зрачком, а мог выглядеть так, словно хочет куда-то сбежать от их стонов, запаха пота и феромонов, прикосновений и испачканных простыней, куда-то, где тихо, клинически чисто, холодно и темно. Он мог цепляться за него и тянуться всем телом к каждому прикосновению, а мог сразу отвернуться к стене и попросить не трогать его и ничего ему больше не говорить. Он был жадным, требовательным, капризным, отзывчивым, провокативным, расслабленным, напряженным, недоступным, невозмутимым, уверенным в своих желаниях, потерянным в них, всхлипывающим в его губы, избегающим прикосновений, кричащим в его руках, сгорающим вместе с ним, мягким и плавным, холодным и твердым как камень, абсолютно искренним, абсолютно закрытым — все это вместе. Это никогда нельзя было угадать заранее, предположить по каким-то косвенным признакам, только почувствовать прямо во время процесса, как какой-то сложный, тонкий, запутанный механизм с таким количеством неочевидных внутренних связей, что никакая теория не могла заменить опыт и практику. Кавех умел понимать механизмы, не только умом, той самой мышечной памятью на кончиках пальцев. Он любил аль-Хайтама со всей одержимостью мечтателя, идеалиста, романтика и творца. Он был чертовски упрям. Он так безрассудно гордился собой, когда наконец стал чувствовать тело аль-Хайтама, а не просто задыхаться от страсти от возможности наконец прикоснуться к нему, и аль-Хайтам впервые заснул так в его руках, на его груди, связанный сцепкой, растянувшись вокруг узла, и от него пахло не смесью желания, дискомфорта и перегрузки, а счастливым, ошеломленным, уставшим, удовлетворенным омегой. Кавех смотрел, как дрожат его ресницы во сне, пытаясь дышать тише, чтобы не разбудить. — Мне остановиться? — выдыхает он, замирая на вытянутых руках. — Или мне выйти, пока ты... — Нет, — вцепляется Хайтам в его плечи, прижимая к себе. — Нет. Нет. Не останавливайся... Двигайся. Быстрее, двигайся, давай же, не... Не смей выходить... Он сам толкается тазом навстречу, пытается беспорядочно подмахивать бедрами, с влажными хлюпающими звуками насаживаясь на его член. Видимо, теперь они снова будут снова все вспоминать. Кавех все равно начинает с медленных, осторожных движений, не толкаясь, а просто скользя внутри среди тесно сжимающихся вокруг него стенок. Он сам уже близко, ему безумно хочется ускорить темп, вбивать аль-Хайтама в беспорядочно смешанную одежду, но он стискивает зубы так, что начинает болеть челюсть. Эта боль помогает ему хоть немного прийти в себя. Почти десять лет, когда его гормоны сходили с ума, когда он дрочил до тех пор, пока не переставал чувствовать тело, но не мог ничего сделать с отчаянным криком внутри головы, когда эмоции и инстинкты захлестывали, не оставляя от него ничего, все вместе, сразу, одновременно, боль, одиночество, почти одержимая нежность, желание, ярость, и он кидался на стены и думал лишь об одном, и это всегда был аль-Хайтам. Аль-Хайтам в тишине дома Даэны с закрывающей половину лица копной непослушных волос. Аль-Хайтам в дверном проеме в одном полотенце на бедрах, с мокрыми прядями, падающими на глаза, с каплями пота на коже, с едва заметной улыбкой, с долгим взглядом из-под темных ресниц. Аль-Хайтам, дразнящий, провоцирующий, доводящий его ленивым вкрадчивым тоном, его запах, вдруг взрывающийся терпко-сладкой волной возбуждения, когда Кавех, срываясь, рычит на него, прижимая к стене, его пальцы, вцепляющиеся в чужую ладонь, притягивающие ближе к себе, его ноги, сжимающие ее, жар его тела, трущегося об его пальцы, его подкашивающиеся колени, сдавленный всхлип, закатывающиеся глаза. Его пульсирующие зрачки, почти поглотившие изумрудную радужку, в которых отражается шокированное лицо Кавеха, подхватывающего его от падения. Его язык, облизывающий прикушенную губу, его шепот "...еще". Аль-Хайтам, сонный, растрепанный, недовольный, прижимающий к себе чашку кофе с поднимающейся вверх струйкой горячего пара. Аль-Хайтам, запрокидывающий голову с растерянным стоном, когда Кавех покрывает торопливыми поцелуями его влажные бедра. Аль-Хайтам, уверенный, невозмутимый, один против мнений всего мира и не беспокоящийся об этом, знающий, что все будет в точности так, как он рассчитал. Аль-Хайтам, нервно сжимающий сломанные наушники, прячущий лицо в его шее, хватающийся за его плечи. Аль-Хайтам в его рубашке на голое тело, которая ничего не скрывает, пронизанный утренним светом, ласкающим его силуэт, мягкий, пахнущий его запахом, знающий, как он желанен, уже возбужденный. Длинная липкая нить между его бедрами, блестящая через полупрозрачную ткань. Аль-Хайтам, крутящий в длинных пальцах тонкую ножку бокала, задумчиво глядящий в бесконечно удаленную точку за горизонтом. Пятна лунного света, запутавшиеся в его волосах. Аль-Хайтам, вжимающий Кавеха в свое горящее тело, хватаясь соскальзывающими ладонями, чтобы он вошел в него глубже. Аль-Хайтам, тихо и увлеченно читающий вслух руны на неизвестном ему языке. Аль-Хайтам, вдруг поворачивающий голову в его сторону, щемящая нежность в его полуприкрытых глазах. Аль-Хайтам, шепчущий на ухо слова, которых он не понимает, и это уже не имеет значения. Аль-Хайтам, пытающийся командовать затапливаемым новой волной влажных судорог, захлебывающимся в терпкой сладости голосом, срываясь на крик, сам давно потерявший контроль, потерявший себя от никто из них уже не вспомнит какого оргазма подряд, мокрые дорожки на его красных щеках. Аль-Хайтам, принимающий его узел, метающийся под ним, впивающийся в его спину. Аль-Хайтам, сжимающийся на нем, как в лихорадке повторяющий его имя, почти теряющий сознание в сцепке на его члене, вновь падающий за грань, когда Кавех чувствует его кровь на своем языке. Аль-Хайтам, заснувший в кресле со старой книгой, солнечные зайчики, касающиеся его ресниц. Это всегда был аль-Хайтам. Это так просто и правильно. Толкнуться во влажный жар его тела, провести большим пальцем по приоткрытым губам, завести руку за спину, прижимая изгибающегося белой змеей аль-Хайтама ближе к себе. Мокрые звуки между их телами становятся громче, стенки влагалища сжимают его в горячие судорожные тиски, внизу живота затягивается мучительный узел, а он смотрит лишь на аль-Хайтама, и все почему-то размывается перед глазами. Он смаргивает, чувствуя на щеках горячую влагу. Даже на грани Кавех не может избавиться от своей пронзительной, болезненной нежности. — Хайтам... я... я сейчас... — Внутрь... — его зрачки безумно расширены, в глазах уже нет почти ничего осмысленного, — у меня прошла течка... нет шансов... нет, не выходи, я близко, я хочу так, хочу узел... не... Даже если это крошечный риск, они не могут так рисковать. Кавех с надломленным стоном выходит из сжимающегося влагалища и толкается в руку, чувствуя, как набухает узел. Он кончает, наверное, минуту подряд, с рваным отчаянным криком утыкаясь в плечо аль-Хайтама, вдыхая его запах и конвульсивными движениями прижимаясь к нему. Он приходит в себя от того, что рука аль-Хайтама нежно гладит его мокрую щеку. — Это ветер, — всхлипывает Кавех, пытаясь отвернуться, — На этой чертовой крыше... здесь везде песок... попадает в глаза... — Я ничего не говорил, — мягко шепчет аль-Хайтам. — Ты в порядке? — Я... я... да, я в порядке, — хрипло отзывается Кавех, глотая соленую влагу. Он в порядке? Он там, где должен быть. Там, где он должен был быть всегда. — Ну, если ты в порядке, — рука аль-Хайтам скользит ниже, а потом вдруг слабо толкает его куда-то в плечо, — тогда, думаю, тебе стоит озаботиться тем, что я еще не кончил. — Эй, ты кончил... — растерянно бормочет Кавех, рефлекторно отстраняясь назад. — Я же видел. Мир кажется таким простым. — Еще раз, — он смотрит этим пьяным размазанным взглядом, и его запах вновь становится терпким и влажным. — Ты же знаешь, что мне нужно еще. Он знает, аль-Хайтам так может даже вне течки. Он знает, что он любит так, но... — Подожди, я... я правда устал. — Ты это начал, — требовательно говорит аль-Хайтам, и из его голоса пропадает вся мягкость. — Возьми на себя ответственность. Я не собираюсь сейчас делать это сам. Он и забыл, что его гениальный невозмутимый аль-Хайтам бывает этой избалованной принцессой в постели, и его абсолютная уверенность в праве на собственное удовольствие сочетается с абсолютным нежеланием самому делать то, что может сделать кто-то еще. О, как же он мог об этом забыть. — Ты хочешь, чтобы я... Аль-Хайтам смотрит ему в глаза и облизывает губы, а потом медленно переводит взгляд вниз, видимо, ожидая, что Кавех может понимать его жесты без слов. Самое страшное, что Кавех, кажется, их понимает. Он сам создал этого монстра, а потом этот монстр его приручил. В другой момент он бы целовал каждую линию на его теле, но сейчас у них нет на это времени и они правда очень устали. Он сразу спускается вниз, опираясь на локти между разведенных в стороны ног аль-Хайтама. По омегам вне течки это бывает сложнее понять, но сейчас так очевидно, насколько он возбужден. Его клитор болезненно опухший и красный, его складки блестят от смазки, его отверстие сжимается и разжимается вокруг пустоты, только что растянутое вокруг его члена, а сейчас ничем не заполненное, и он видит пульсирующие красные стенки внутри, и прозрачные капли бесконечным ручьем стекают между его ягодиц. Он там такой, такой мокрый, сплошной липкий беспорядок и скользкие нити вокруг раскинутых бедер. Кавех сглатывает густую слюну и слизывает эту влагу движением языка снизу вверх. — Да, — сорванно шепчет аль-Хайтам, запрокинув голову назад и разводя ноги шире, — да... да... да... Здесь его запах гораздо сильнее. Кавех толкается языком внутрь, чувствуя горячую пульсацию, чувствуя его вкус, гладит внутреннюю сторону бедер, подтягивает его ближе к себе, заведя руки за округлый изгиб ягодиц. Он заменяет язык пальцами, с влажным хлюпом почти без сопротивления проникающими внутрь, раздвигающими мягкие стенки, поднимается выше, обхватывая губами клитор, и аль-Хайтам воет, вжимаясь в него. Он уже был так близко после первого оргазма, почти на грани, его тело такое чувствительное и так немного нужно сейчас, чтобы толкнуть его к краю. Кавех не успевает сделать и десятка движений, прижимая пальцы к пульсирующей верхней стенке влагалища, когда аль-Хайтам выгибается до боли в спине и захлебывается ошеломленным стоном, сжимая его плечи трясущимися ногами. Кавех чувствует сокращения внутри его тела и пульсацию горячей жидкости на своих пальцах. Аль-Хайтам вслепую хватает его за волосы и прижимает к себе, выбрасывая бедра навстречу, и ломано всхлипывает "не прекращай... не прекращай... не прекращай, почти, я... ", и Кавех не прекращает, скользит языком по набухшему клитору и пальцами внутри, сходя с ума от его запаха и слыша звонкие хлюпающие звуки, которые в случае аль-Хайтама заранее говорили ему об одном. Он сильнее прижимает язык к пульсирующему бугорку, обхватывает его губами, вновь толкается в ту точку внутри, чувствуя судорожные сокращения вокруг своих пальцев, и аль-Хайтам сначала замирает на пару секунд словно перед свободным падением, будто не понимая, что ожидает сейчас его тело, а потом его выламывает в самом сильном оргазме, который Кавех помнит со времен их последней течки, проведенной вместе, и его руку заливает горячей струей. Он трясется на его пальцах, раскидывая в стороны ноги, а потом сжимая их обратно, вцепляется в его волосы, конвульсивно толкается тазом навстречу, даже стонать уже не может, и просто распахивает рот в беззвучном крике, выгнув шею и зажмурив глаза. Горячая влага пульсирующими толчками пропитывает ткань под ними с каждым сокращением вокруг его пальцев, и Кавех понимает на периферии сознания, что, кажется, это была его собственная одежда. Во время течки, сходя с ума от гормонов, аль-Хайтам мог испытать столько подобных оргазмов подряд, что для Кавеха даже не в гоне все сливалось в сплошные хриплые крики и влажные пятна на простынях, но он даже не помнит, чтобы вне течки аль-Хайтам когда-нибудь так кончал. Аль-Хайтам и сам, кажется, выглядит потрясенным. Он лежит под Кавехом, все еще широко раскинув ноги, хватая воздух опухшими губами, Кавех видит, как сокращаются мышцы его живота, как увеличивается мокрое пятно, когда он еще раз толкается пальцами, даже не понимая, когда прекратится его оргазм. Он чуть отстраняется и гладит внутреннюю сторону бедер, оставляет короткие поцелуи, осторожно замедляет движения, потому что помнит, часто бетам и даже омегам так больше нравится, но аль-Хайтам не любит, когда он резко вытаскивает пальцы. Он обожает, если их оставить внутри, растягивая удовольствие на этом влажном пронзительном пике. Его дрожь медленно затихает. Кавех чувствует, как замедляется пульсация на пальцах. Он вытаскивает их с громким хлюпом, и из влагалища аль-Хайтама выливается густая смазка, смешиваясь с темным мокрым пятном на их одежде. Кажется, завтра они будут спасать этот мир без плащей. Сегодня ему наплевать. — Ты в порядке? — шепчет он, поднимаясь к аль-Хайтаму и дрожащими мокрыми пальцами убирая его волосы, прилипшие к лицу. — Я... да... — так же тихо и хрипло отзывается аль-Хайтам, рефлекторно прижимаясь к руке. — Да. Я в порядке... Тебе лучше? Кавех чувствует себя так, будто их послезавтра уже наступило. Аль-Хайтам под ним смотрит в небо, запрокинув голову назад, и в его глазах отражаются звезды. Его ноги раскинуты в стороны, вся ткань под его бедрами промокла насквозь, он пытается отдышаться, и его щеки все еще так ярко горят, что в монохромном свете пронизанного созвездиями неба Кавех почти различает их цвет. Где-то среди всех этих созвездий должны быть их собственные, две птицы, разделенные сотнями звезд, но летящие навстречу друг другу. Отец когда-то учил его, как найти на небе собственное созвездие, а Кавех научил этому аль-Хайтама. Кавех сгребает его в рваные объятия, закутывает в сухой край плаща, прижимая ближе к себе. Аль-Хайтам движется так, будто в его теле не осталось костей. Кавех отрешенно проводит кончиками пальцев по черной ткани над тонкой кожей на шраме, и аль-Хайтам рефлекторно вздрагивает, опуская голову ему на плечо. — У нас будет время, Кавех, — шепчет он в его судорожно сжатых руках. — Сколько угодно. Все время в мире... Нам некуда торопиться.