Кагами

Дорога кончилась на четвёртый день пути. До этого были тракты— пыльные, разбитые крестьянскими телегами, с редкими постоялыми дворами, где подавали жидкий суп и косо смотрели на одинокого путника с мечом. Потом начались просёлочные пути, петляющие меж рисовых полей, уже сжатых и серых, дышащих приближением холодов. А когда исчезли и они, осталась только горная тропа— узкая, засыпанная прелой листвой, стиснутая с двух сторон стволами криптомерий. Кадзума шёл, считая шаги. Это помогало не думать. Он давно заметил за собой эту привычку: когда мысли становились слишком громкими, он начинал считать. Шаги, вдохи, удары сердца. Всё, что можно было измерить и подчинить ритму. В этот раз он остановился на три тысячи четыреста двадцатом. Тропа наконец расширилась, и в просвете между деревьями показались ворота. Тории. Они стояли криво. Левая опора ушла в землю глубже правой, отчего верхняя перекладина завалилась набок— не сильно, но достаточно, чтобы это бросалось в глаза. Дерево потемнело от времени и влаги, покрылось мхом, но не прогнило. Кадзума коснулся столба ладонью. Его поверхность оказалась холодной, шершавой, но странно живой. Где-то высоко в кронах прокричала птица. Он поправил меч за поясом и прошёл под воротами. Храм открылся не сразу. Сначала был двор— небольшой, вымощенный камнем, с чашей для омовения у входа. Вода в чаше была чистой, но ледяной, с единственным, ярко-алым, как капля крови на сером фоне, кленовым листом, плавающим на водной глади. Кадзума машинально совершил омовение, хотя не был набожным. Привычка из детства, которую не вытравили ни годы, ни ярость. Главный зал стоял в глубине двора, окружённый старыми кедрами. Крыша— высокая, изогнутая по краям, как застывший вздох,— местами просела, но держалась. Стены были деревянными, без украшений, тронутыми плесенью у фундамента. Пахло сыростью, ладаном и чем-то ещё, таким сладковатым, неуловимым, как запах старых вещей, слишком долго пролежавших в закрытом сундуке. — Есть кто? — голос прозвучал глухо, утонул в тишине. Никто не ответил. Кадзума поднялся на веранду. Доски скрипнули под ногами— звук резанул по нервам, слишком громкий для этого места. Он помедлил, прислушиваясь. Где-то в глубине здания что-то стукнуло— раз, другой. Не шаги. Мерный, ритмичный звук, как если бы капля воды падала на металл. Он отодвинул сёдзи. Внутри было сумрачно. Высокие окна, затянутые рисовой бумагой, пропускали только рассеянный, бесцветный свет. День стоял пасмурный, и в зале царил полумрак, от которого ломило в висках. Пахло сильнее, чем снаружи: ладан, пыль, сухие травы, подвешенные к балкам. И что-то металлическое, холодное, как запах старой бронзы. Алтарь был пуст. Там, где должно было висеть зеркало, остался только тёмный прямоугольник на выцветшем дереве— след, который вещь оставляет после себя, когда провисит на одном месте очень долго. Кадзума знал этот след. Он помнил его с детства: мать стояла перед зеркалом в их доме, поправляла волосы, улыбалась своему отражению, а потом вдруг замирала, побледнела и начинала кричать. Никто не смог её остановить. Он отвёл взгляд от пустого места и только тогда заметил человека. Тот сидел слева от алтаря, в тени, почти сливаясь с деревянной стеной. Неподвижный, как статуя. Колени поджаты, руки лежат на бёдрах ладонями вверх— поза ни ожидания, ни молитвы, а какого-то бесконечного терпения. Одет в тёмное кимоно без узоров, подпоясанное простым кушаком. Босые ступни— узкие, бледные, с тонкими пальцами,— касались деревянного пола, и Кадзума почему-то подумал, что они, наверное, холодные, как камень. Голова человека была поднята. Он не смотрел на вошедшего, хотя голова была повернута в его сторону. Верхнюю половину его лица закрывала повязка из плотного шёлка цвета индиго— широкая полоса ткани, туго обхватывающая голову и завязанная на затылке аккуратным узлом. Волосы падали с плеч на пол— длинные, до самых колен, тяжёлые. Необычного цвета: не седые, не чёрные, а зеленоватые, как старая бронза, тронутая патиной. При тусклом свете они казались почти неестественными, и Кадзума не сразу понял, что они настоящие. Губы человека дрогнули. — Ты вырос, — сказал он. Голос был тихим, низким, с лёгкой хрипотцой— как будто им давно не пользовались и он заржавел изнутри. Кадзума замер. Правая рука сама легла на рукоять меча— привычка, выработанная годами. — Откуда ты меня знаешь? — Я помню тебя, — сказал человек, не двигаясь. — Ты бывал здесь раньше. Маленький. Держал женщину за руку и плакал. Ты спросил её: «Мама, почему статуи такие страшные?». Она ответила: «Они не живые, глупый». В зале стало очень тихо. Капли воды продолжали размеренно падать где-то в глубине здания. — А я знал, что живые, — продолжил человек. — Я слышал, как они дышат по ночам. Кадзума не ответил. Он смотрел на существо перед собой, и в груди медленно, как холодная вода, поднималось узнавание. Этого не могло быть. Никто не мог знать тех слов— он сам едва помнил их, они остались где-то на дне памяти, как старая монета в заиленном пруду. Но он действительно говорил это. Тогда, пятнадцать лет назад, когда мать привела его сюда, в этот самый храм, и сказала: «Подожди снаружи, мне нужно помолиться». А потом вошла внутрь. И закричала. — Ты— зеркало, — сказал Кадзума. Это был не вопрос. Человек слегка наклонил голову — движение плавное, как скольжение света по металлической поверхности. — Я был зеркалом. Теперь я— это. Он развёл руки, указывая на себя, и в этом жесте было что-то странное— ни гордости, ни стыда, только факт. Как если бы дерево сказало: «Я было семенем. Теперь я дерево». Кадзума вытащил меч из ножен. Медленно, давая себе время передумать. Лезвие тускло блеснуло в полумраке. Сталь была старой, но ухоженной, наточенной до бритвенной остроты. Существо не шевельнулось. — Ты пришёл убить меня, — сказало оно. — Да. — Тогда сделай это. Я не убегу. Кадзума шагнул вперёд. Остриё меча упёрлось в грудь существа— туда, где у человека должно быть сердце. Ткань кимоно прогнулась, но не порвалась. Кадзума нажал сильнее. Ткань подалась, лезвие коснулось кожи — и остановилось, потому что кожа была не тёплой. Она была прохладной и твёрдой, как полированный металл, но при этом живой, податливой. Кадзума чувствовал сопротивление, но оно было неправильным— не таким, как у человеческой плоти. — Тебе придётся нажать сильнее, — сказало существо спокойно. — У меня нет крови. Но я сломаюсь, если ты продолжишь. Кадзума не продолжил. Он стоял, прижимая меч к груди врага— того, кого искал пятнадцать лет,— и не мог заставить себя сделать последнее движение. Не потому что боялся. Не потому что жалел. А потому что в горле встал вопрос, который он не ожидал услышать от самого себя: — Как тебя зовут? Существо помолчало. — У меня нет имени. Я не человек. У таких, как я, не бывает имён. Кадзума опустил меч. Не убрал в ножны — просто опустил, и остриё упёрлось в пол, оставляя царапину на старом дереве. — Тогда я дам тебе имя, — сказал он. — Я не могу убить безымянного. Это дурная примета. Существо повернуло голову— чуть-чуть, на палец влево. Жест, похожий на любопытство, но слишком сдержанный, чтобы быть им на самом деле. — Почему тебе не всё-равно? — Не твоё дело. Кадзума посмотрел на него. На зеленоватые волосы, струящиеся по плечам и спине, как вода. На повязку, скрывающую то, что он пока не готов был увидеть. На тонкие, бескровные губы и острые скулы. — Кагами, — сказал он. — Зеркало. Будешь Кагами. Существо, теперь уже Кагами, не улыбнулось. Но что-то изменилось в линии его губ, в едва заметном движении подбородка. — Кагами, — повторил он тихо. — Хорошо. Теперь я Кагами. Кадзума убрал меч в ножны. Звук клинка, входящего в ножны, прозвенел в тишине и умер, поглощённый стенами. — Ты не будешь убивать меня сегодня? — спросил Кагами. — Нет. — Тогда что? Кадзума отступил к стене, опустился на колени и сел, прислонившись спиной к холодному дереву. Он вдруг почувствовал, как сильно устал: четыре дня пути, ночи в лесу, сон урывками. Всё это навалилось разом, придавило к полу тяжёлой ладонью. — Я буду ждать, — сказал он. — Чего? — Не знаю. Может, момента, когда пойму, что делать дальше. Кагами не ответил. Он тоже сидел неподвижно, всё в той же позе— колени поджаты, руки на бёдрах, лицо обращено к гостю. Тишина сгустилась между ними, как туман в горах, плотная, почти осязаемая. Кадзума закрыл глаза. Он не собирался спать. Но веки налились тяжестью, и он провалился в поверхностную, как вода в заброшенном колодце, дрёму. Когда он проснулся, в зале было темнее. День клонился к вечеру, свет из окон стал серым, разбавленным синевой. Кагами сидел в той же позе — не шевельнувшись, не сменив положения. Казалось, он вообще не двигался всё это время. — Ты не спишь? — спросил Кадзума. Голос прозвучал хрипло, он прокашлялся. — Я не сплю, — ответил Кагами. — Мне не нужно. — А что тебе нужно? Кагами помолчал. — Не знаю. Кадзума потёр лицо ладонями. Щетина кололась, во рту было сухо. Он полез в дорожный мешок, достал флягу с водой, сделал несколько глотков. Предложил Кагами. Тот медленно, как будто движение требовало усилий, покачал головой. — Ты сказал, что слышишь, как дышат статуи, — заговорил Кадзума. — Это правда? — Да. — Что ещё ты слышишь? — Всё. Я слышу, как вода капает в чашу за стеной. Сейчас она капает быстрее— скоро пойдёт дождь. Я слышу, как мышь грызёт дерево под полом. Она голодна, но не может найти выход. Я слышу твоё сердце. Оно бьётся слишком часто. Ты боишься. — Я не боюсь. — Нет, боишься. Но не меня. Ты боишься того, что увидишь, если я сниму повязку. Кадзума сжал челюсти. — Почему ты её носишь? Кагами провёл пальцами по краю ткани. Жест был мягким, почти ласковым. — Потому что когда люди смотрят мне в глаза, они видят не меня. Они видят себя. Самых настоящих. Без масок, без лжи. Не все это выдерживают. — Те двое, — сказал Кадзума. — Слуги, которые видели тебя. Они умерли? — Да. — Ты убил их? Кагами опустил голову. Впервые за всё время его голос изменился— стал тише, глуше, как будто слова пробивались сквозь воду. — Нет. Я не убивал. Я только показал им то, что они прятали. Один увидел свою жадность и понял, что воровал у хозяина годами. Другой увидел свою жестокость— он бил жену и получал от этого удовольствие. Они не смогли с этим жить. — Но ты дал им увидеть. — Да. Я— зеркало. Я не умею лгать. Кадзума долго смотрел на него. Потом отвёл взгляд и уставился в потолок, где паутина колыхалась на невидимом сквозняке. — Я не сниму с тебя повязку, — сказал он наконец. — Почему? — Потому что не хочу знать, что там увижу. Кагами едва заметно кивнул. То ли соглашаясь, то ли просто принимая чужие слова к сведению. Дождь начался, когда за окнами совсем стемнело. Кадзума услышал его раньше, чем увидел. Тихий шелест по крыше, потом по листьям кедров, потом по каменным плитам двора. Воздух наполнился влагой и запахом мокрой земли, просачиваясь сквозь щели в сёдзи. Стало холодно. Он развёл огонь в жаровне. Дрова лежали у алтаря, сухие, видимо, заготовленные заранее. Пламя занялось неохотно, но разгорелось, бросая на стены дрожащие тени. Кагами не двинулся ближе к теплу, хотя сидел всего в нескольких шагах. Кадзума заметил, что его кожа в свете огня отливает металлом— не явно, а так, намёком, как если бы под ней текла не кровь, а что-то более плотное и медленное. — Ты мёрзнешь? — спросил Кадзума. — Я не чувствую холода и тепла. Я чувствую только прикосновения. И боль. — Ты чувствуешь боль? — Да. Когда ты прижал меч к моей груди, мне было больно. Кадзума ничего не сказал. Он смотрел в огонь, слушая, как дождь стучит по крыше, и думал о том, что пришёл сюда убить, а вместо этого сидит у жаровни с существом, которому дал имя, и не знает, что делать дальше. Ночь будет долгой.