Твой снег поверх моей выжженной земли

Капли крови падали с рассечённой брови Гермионы на каменный пол подземелья с размеренностью метронома. Звук получился мерзким, липким, он смешивался с влажным, презрительным сплёвыванием Рона, который сидел в углу, поджав под себя ноги. Тишина становилась ещё тяжелее от этих звуков. Уродливый пожиратель смерти, чьё лицо было исполосовано шрамами, наматывал круги в коридоре. Он следил за каждым движением пленников. Главные члены почти распавшегося Ордена — вот кто сейчас сидел в цепях. Она пошевелила пальцами — кандалы, блокирующие магию, впились в кожу острыми краями. В дырявых джинсах было холодно, а короткий серый топ, грязный и пропитанный запахом гари, уже не грел. Волосы — если эти мокрые от пота и крови пакли можно было назвать волосами — страшно мешались. Они лезли в глаза, прилипали к губам, щекотали шею, сводя с ума. — Рон, — её голос сел от криков. — Послушай. Он поднял голову. Веснушчатое лицо было разбито, под глазом наливалась фиолетовая гематома. — Если ты встанешь, — продолжила Гермиона, стараясь говорить спокойно, хотя каждый нерв её тела дрожал от отвращения к собственной беспомощности, — ты сможешь дотянуться и заправить мои волосы назад? Пожалуйста. Я не вывожу. Рон с усилием поднялся. Кандалы на его ногах звякнули, и пожиратель тут же остановился, проводив его долгим, тяжелым взглядом. Но Уизли проигнорировал надзирателя. Он сделал шаг, второй, протянул руку к лицу девушки. Пальцы почти коснулись спутанных прядей… но не хватило буквально двух сантиметров. Цепи натянулись, и Рон глухо выругался. — Черт. Извини, Ми, — выдохнул он и, сгорбившись, побрёл обратно. Он сел на своё место, сложив ноги в позе Будды — единственное положение, в котором можно было хоть как-то расслабить затекшую спину. Рон смотрел на неё, и в его взгляде читалось что-то болезненное, бессильное. Гермиона закрыла глаза на секунду, потом снова открыла. — Вот же блядство, — прошептала она с такой яростью, что пожиратель невольно обернулся. — У меня уже глаз дёргается. Она начала мотать головой — туда-сюда, туда-сюда, пытаясь смешными, отчаянными движениями скинуть волосы назад. Это выглядело почти комично: самая умная ведьма своего поколения, похожая сейчас на дикую кошку, запертую в клетку, трясла гривой. И вдруг что-то небольшое и упругое ударило её по щеке. Бам. Гермиона вздрогнула. Небольшой предмет застрял на сгибе волос возле шеи, и ей потребовалась секунда, чтобы понять — это была простая чёрная резинка для волос. — А ты говорила, что носить резинку на запястье плохо, — раздался голос из соседней камеры. Живой, знакомый, насмешливый голос. Джинни Уизли сидела за решёткой слева, прижавшись спиной к холодной стене. Её рыжие волосы, всегда идеально собранные, сейчас свисали спутанными сосульками, лицо было чумазым. — Джинни, каким образом ты это сделала? У тебя руки прикованы так же, как у меня. Ты не могла… колдовать… как ты бросила резинку? Джинни усмехнулась, обнажив ровные белые зубы. — Когда выйдем, я тебя обязательно научу, — ответила она спокойно. — Это чистая механика. Только запястье, ловкость рук и никакого мошенничества. Тут голос подал Рон. — Вы, конечно, пиздец логичные. Как она соберёт волосы резинкой, если у неё руки прикованы к стене? Наступила короткая, гулкая тишина. Джинни моргнула один раз, потом второй. — А-а-а… — протянула она. — А вот об этом я не подумала. В её голосе появилось искреннее, почти детское сожаление. Резинка так и осталась валяться на сгибе шеи Гермионы. — Спасибо за пустую надежду, Джинни. Она бы обиделась сильнее, если бы у неё оставались силы на обиду. Джинни не смутилась. Вместо этого она откинула голову назад и, глядя в чёрный потолок, выпалила: — Ало, Рапунцель. Если ты не заметила, мы участники войны, у которых каждый день — это пустая надежда! Так что расслабься. — Слушай ты, Мерида недоделанная, — прошипела она. — Я, если ты не заметила, прекрасно это осознаю. Учитывая, что я прикована к стене так же, как и все мы. Потому что твой жених нас предал! Слово «жених» повисло в воздухе, как удар хлыстом. — Гермиона! — рявкнул Рон. — Что?! — заорала она в ответ, не собираясь сбавлять тон. — Мы сидим в ёбаной темнице, — прорычала она, чеканя каждое слово, — и ждём чуда. Потому что Гарри нас предал! Всех нас! А особенно её! — и она кивнула в сторону Джинни, которая вдруг перестала улыбаться. В наступившей тишине — такой густой, что можно было резать ножом — раздались неожиданные хлопки. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Медленные, саркастичные, издевательские аплодисменты. Гермиона, Рон и Джинни синхронно повернули головы. В дверях темницы, прислонившись плечом к косяку, стоял Северус Снейп. Полы его чёрной мантии колыхались от сквозняка, проникавшего неизвестно откуда. На бледном лице играла кривая усмешка, а глаза смотрели на пленников так, будто он изучал особенно глупых насекомых на уроке зельеварения. — Я прямо восхищаюсь вашей пылкостью, мисс Грейнджер, — произнёс он своим тихим, шипящим голосом. — Пришли отнять у нас очки за несоблюдение тишины, профессор? — спросила она с ядовитой вежливостью. — Или поставите мне «Отвратительно» за поведение? Снейп склонил голову набок, рассматривая её так же, как когда-то на первом курсе. — Нет, — ответил он. — Всего лишь сопроводить великий отряд Дамблдора на Высший суд. Пожиратель уже отмыкал кандалы Гермионы — грубо, дёргано. Она почувствовала, как кровь снова прилила к онемевшим пальцам, и зашипела от боли. Как только цепи упали, Снейп жестом велел ей встать. — Вы, мисс Уизли, не пойдёте, — объявил он, обводя взглядом камеру. Коридор был длинным, сырым, воняло плесенью и старой кровью. По полу бежали крысы. Гермиона шла, опустив голову. Волосы снова упали на лицо, но она не пыталась их убрать. Она шла вперёд, вглядываясь в темноту коридора, который, казалось, не кончится никогда. Но в груди, где ещё минуту назад была только усталость, вдруг что-то кольнуло. Впереди блеснула полоска света — дверь на поверхность. Снейп остановился перед дверью, обернулся и, глядя Гермионе прямо в глаза, произнёс: — Ещё один совет, мисс Грейнджер, бесплатный. На суде не острите. Он толкнул дверь. Свет ударил в глаза, и Гермиона зажмурилась.

***

Воздух в Большом зале Хогвартса больше никогда не будет пахнуть тыквенным соком и воском. Теперь здесь стоял смрад горелой плоти, запёкшейся крови и пыли. Там, где раньше парили свечи, теперь висели сферы, отбрасывающие на лица пленников мертвенно-зелёный свет. На месте преподавательского стола возвышалась импровизированная сцена. Трон, сколоченный, казалось, в спешке, но оттого не менее чудовищный. На нём, поигрывая длинными бледными пальцами с ритуальным ножом, восседал Тот-Чьё-Имя-Не-Называют. Волдеморт скучал. По правую руку от него, вибрируя от нетерпения, стояла Беллатриса. Её тёмные волосы были растрёпаны, а глаза горели таким лихорадочным блеском, будто она уже предвкушала, как свежая кровь забрызгает её кружевной воротник. По левую — Люциус Малфой, безупречный, как статуя, и бледный, как полотно. Только едва заметная дрожь в пальцах, сжимающих трость с рукоятью из змеи, выдавала его напряжение. Остальные пожиратели смерти заполнили столы. Они сидели, как гости на королевской охоте, смакуя момент унижения своих врагов. Их палочки были обнажены. Лица скрыты капюшонами, но под тканями угадывались ухмылки — они ждали спектакля. Посередине зала, на холодных каменных плитах, стояли на коленях четверо. Невилл Долгопупс. Его лицо было разбито: рассечена бровь, разбита губа, левый глаз заплыл багровой пеленой. Но взгляд второго, зелёного глаза оставался ясным и пылающим. Карманы его мантии были вывернуты — все свитки с проклятиями, все формулы и диаграммы смертельных чар, что он в спешки собирал во время облавы были конфискованы. Но Невилл улыбался. Потому что главный чертёж он успел спрятать. Полумна Лавгуд. Она сидела на коленях с идеально прямой спиной, как будто ждала чаепития. Её радужки, лишённые обычной мечтательной дымки, были пугающе прозрачны. Полумна заглядывала вглубь вещей. Она уже перехватила одиннадцать попыток легилименции от присутствующих. Полумна была лучшей. Мастер Империо, легилимент высочайшего класса, человек, который мог вырезать из разума человека не просто день, а всю личность, не оставив шрама. Рядом с ней тяжело дышал Рональд. Рону связали руки за спиной. Охранник час назад сломал ему три ребра и выбил два зуба, но Рон умудрялся улыбаться беззубым ртом. Прямо сейчас лучший стратег и полководец своего поколения просчитывал варианты. Он уже знал, что все они приведут в одно и то же место — в полную задницу. Рон медленно повернул голову и сплюнул. Кровавый сгусток шлёпнулся на чистый камень ступени, ведущей к трону Волдеморта, и тонкой липкой струйкой пополз вниз. И последняя. Гермиона Грейнджер. Она стояла с гордо поднятой головой, хотя каждое ребро ныло от недавних «допросов», а на левой лодыжке всё ещё затягивался антиаппарационный браслет. Всё, что можно было бы сказать о гениальных наработках Невилла, о ментальных способностях Луны и стратегии Рона, нужно взять, умножить троекратно и вложить в Гермиону Грейнджер. Некоторые пожиратели считали, что именно она должна была стать нежелательным лицом номер один, а не Гарри Поттер. Они были куклами-марионетками в её руках — пока она управляла ими. Их не сломали. Допросы в подвалах Малфой-мэнора, недели пыток Круциатусом, голод, жажда, угрозы — всё это превратилось в сталь, покрывшую их души. Судья поднялся из-за стола. Это был незнакомец. Седина, длинные сальные волосы до плеч, лицо, покрытое оспинами. Его звали Обиус Хейл. Бывший чиновник, продавший душу режиму за право подписывать смертные приговоры. Он развернул свиток пергамента. Голос его гремел под сводами Большого зала, разбивая древние чары замка: — Государственная измена. Убийство чистокровных магов с 1997 по 1999 год. Организация сопротивления. Создание нелегальных проклятий класса «Экстерминатус». Неподчинение указу о регистрации грязнокровок… Рон тихо хмыкнул: — Слышь, Хейл, а свою мерзкую жену тоже в список внесёшь? Джинни знатно её проучила. Пожиратель слева ударил его рукоятью палочки по затылку. Рон упал лицом в лужу, но быстро поднялся, сплёвывая: — Руки слабые. Мамочка тебя кормила из ложечки? — Рон, прекрати, — тихо сказала Гермиона, не поворачивая головы. — Герм. — Ты что, хочешь умереть быстрее? — Я хочу умереть с достоинством, милая. В отличие от некоторых, кто прячется. — Он кивнул в сторону пустого места, где по идее должен был стоять Гарри. Рон имел в виду Нежелательное лицо номер один. Гарри Поттер. Мальчик-Который-Бесследно-Исчез. Последние три месяца Орден Феникса рассыпался пеплом. Один за другим пали штабы. Исчезли хранители тайн. Дважды преданные, они потеряли всё. И когда две недели назад на рассвете пожиратели взяли их в заброшенном доме на Косой Аллее, Гарри не было. Джинни Уизли, его женщина, убила за ту ночь одиннадцать пожирателей. Её способы были такими, что даже Беллатриса, глядя на тела, почувствовала уважение. Она была идеальной машиной убийства, истеричной, жестокой, пугающе изобретательной. Смерть основной части семьи Уизли сделала её психопаткой без тормозов. Джинни творила искусство смерти. И сейчас, даже связанная, в отдельной клетке в подземельях, она излучала эту опасную, безумную энергию, от которой хотелось спрятаться под стол. — ...За эти и прочие преступления, — продолжал Хейл, — вы, мистер Уизли, приговариваетесь к исключительной мере наказания. В зале воцарилась звенящая тишина. — Казнь при помощи новой версии Авады. — Судья Хейл взял паузу, обводя взглядом зал. Его лицо исказила маслянистая улыбка. — Палачом... назначается Драко Люциус Малфой. Сначала никто не понял. Тишина длилась секунду. Другую. Потом Гермиона Грейнджер дернулась. Это был не страх. Это был рефлекс — как будто её сердце сжали ледяной рукой. Колени подогнулись на долю мгновения. Потому что из-за колонны, отбрасывая длинную тень, вышел он. Драко Малфой. За эти два года войны он изменился до неузнаваемости. Исчезла мальчишеская угловатость. Лицо стало острым, как лезвие бритвы, бледность перешла в болезненную белизну мрамора, а серые глаза приобрели оттенок ртути. Метка на левом предплечье совсем не красила его. Он шёл медленно. В чёрном длинном сюртуке, с палочкой — боярышник, сердце дракона, ровно десять дюймов. — НЕЕЕЕТ! — закричала Гермиона. Крик разорвал тишину, как ножом по стеклу. Это был не женский визг и не мольба. Это был вой раненого зверя, у которого вырывают сердце прямо из груди, заставляя смотреть. Хейл даже не повернул головы. — Порядок в зале. Он посмотрел. И мир для Гермионы Грейнджер остановился. Потому что в его глазах не было ни капли сожаления. Ни тени той нежности. Там была пустота. Абсолютная, выжженная, постапокалиптическая пустота мага, который принял решение и не отступит. Он видел её. Он видел её слёзы, её дрожащие губы, её мольбу — и ничего не почувствовал. — Рональд Билиус Уизли, — ледяным шёпотом произнёс Драко, поднимая палочку. — Ваше время вышло. Рон поднял голову. Кровь текла по подбородку, смешиваясь с грязью. Он посмотрел на Гермиону, потом на Драко. И тихо, с насмешкой, сказал: — Так вот как ты решил доказать, что ты не трус, Малфой? Убивая безоружного? Мамочка бы гордилась. Но в этот момент произошло нечто, что сломало её окончательно. Сцена. Волан-де-Морт кивнул. Драко шагнул к Рону. Гермиона рванула вперёд. Звенья цепи впились в лодыжку, сдирая кожу. Она упала на колени. Гордая Гермиона Грейнджер, которая не склонялась ни перед кем, стояла на коленях в луже чужой крови — и молилась. — Пожалуйста, — выдохнула она. Шёпотом. Только для него. Драко замер. Его палочка дрожала. На кончике боярышника забился зелёный огонёк. — Авада Кедавра! Рон успел только усмехнуться. Успел посмотреть на Гермиону и одними губами произнести: «Всё нормаль…» Тьма коснулась его груди. Ни звука. Ни боли. Тело Рональда Уизли упало на пол. Гермиона не закричала. Звук застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм. Мир пошёл рябью, в которой тонули лица пожирателей, тонул смех и безумный плач Джинни, которую привели посмотреть на смерть брата. Теперь она осталась единственным человеком, носящим их фамилию. — Рон... — прошептала Грейнджер, падая на четвереньки. — Ронни... И тогда её взгляд поднялся. И встретился со взглядом Драко. Он стоял над телом. Его рука, которая только что убила, даже не шелохнулась. Лицо ничего не выражало. Абсолютная пустота. У неё осталась только ненависть. Чистая, первобытная, древняя ненависть. Не к Волан-де-Морту. Не к Беллатрисе. А к нему. К Драко. И к Гарри. — Где ты... — прохрипела она в пол. — Гарри, мать твою... где ты, эгоист чёртов?! Но Гарри Поттер не пришёл. Потому что Нежелательное лицо номер один бесследно исчезло. Покинул поле боя. Оставил их.