Правило розовых шорт

Хёнджин знал, что это произойдёт рано или поздно. Три месяца он держался. Три месяца он ловил на Ли Феликса взгляды в коридорах, прокручивал в голове его низкий смех перед сном, провожал его спину в столовой и чувствовал, как внутри разгорается что-то тёмное и липкое. Феликс перевёлся в их школу в начале сентября, и уже к концу первой недели Хёнджин понял: это не просто симпатия. Это залипание. Это то самое, когда человек становится твоей главной сексуальной фантазией, даже если вы ни разу не оставались наедине. Он представлял его по-всякому. В своей кровати. В пустом классе после уроков. В раздевалке, когда никого нет. Феликс — с его веснушками, серебряной серёжкой и голосом, который вибрировал где-то в грудной клетке, — заполонил все его влажные сны. Хёнджин не стеснялся этого. Он вообще не был стеснительным. Ему нравилось хотеть. Ему нравилось, как кровь приливает к паху от одной мысли о том, как Феликс кусает губу. Но он не подходил. Не потому что боялся — а потому что хотел подойти идеально. Чтобы этот австралиец с акцентом понял: Хван Хёнджин не просто очередной парень, который на него запал. Хёнджин — тот, кто его заберёт. И тут случилась физра. Хёнджин сидел на скамейке, наматывая бинт на запястье, когда дверь спортзала открылась. Он поднял голову по привычке — проверить, кто зашёл. Может, учитель. Может, кто-то из своих. Это был Феликс. Хёнджин забыл, как дышать. Потому что Ли Феликс, его трёхмесячная одержимость, его главная сексуальная фантазия номер один — стоял в дверях. В розовых шортах. Коротких. Обтягивающих. Розовых — такого нежного, почти персикового оттенка, который на любом другом смотрелся бы по-детски, но на Феликсе заставлял рот Хёнджина наполняться слюной. Ткань скользила по его бёдрам, подчёркивая каждое движение. Феликс сделал шаг в зал, и шорты чуть задрались, открывая мускулистые ляжки. Хёнджин сжал бинт в кулаке так, что побелели костяшки. Он смотрел, как Феликс идёт к скамейке напротив. Розовая ткань натягивалась на заднице при каждом шаге. Хёнджин почувствовал, как по позвоночнику спускается горячая волна. В паху стало тесно. — Привет, Хёнджин, — Феликс помахал ему рукой, улыбаясь своей солнечной улыбкой. На его нижней губе блестел бальзам. Серёжка в ухе качнулась. — Привет, — выдавил Хёнджин, и голос прозвучал хрипло даже для него самого. Феликс сел на скамейку, раздвинул колени. В этой позе розовые шорты натянулись ещё больше, очерчивая то, что Хёнджин рисовал в своём воображении сотни раз. Но реальность оказалась лучше. Намного лучше. Хёнджин почувствовал, как у него заканчиваются нейроны. Один за другим. Его мозг, который три месяца выстраивал планы, придумывал подходы, прокручивал идеальные сценарии — просто выключился. Осталось только тело. Горячее, напряжённое, слишком чувствительное. «Ты Хван Хёнджин», — попытался он напомнить себе. — «Ты не плывёшь. Ты тот, по ком плывут». Феликс потянулся — просто сцепил руки над головой, потянулся всем телом, и подол его футболки задрался, открывая полоску бледного живота с дорожкой светлых волос ниже пупка. Глаза Хёнджина приклеились к этому месту. — У тебя бинт развязался, — заметил Феликс, кивая на его запястье. Хёнджин опустил взгляд. Пальцы у него тряслись. Он даже не заметил, как разжал кулак. — Ага, — сказал он. Всё. Его не было. Разум Хвана Хёнджина покинул спортзал, оставив только разогнанный пульс, тугую ширинку и дикое, животное желание подойти к этому веснушчатому парню в розовых шортах и сделать всё, что он прокручивал в своей голове три месяца. Феликс наклонил голову, рассматривая его. В его глазах мелькнуло что-то понимающее. — Ты какой-то странный сегодня, — сказал он своим низким голосом, от которого у Хёнджина встали волосы на руках. И он улыбнулся. Медленно. С прищуром. Так, будто знал, что творит с Хёнджином. — Странный, — эхом повторил Хёнджин. Он смотрел в розовые шорты и понимал: мир только что перевернулся. И он ахуел. Полностью. Бесповоротно. Потому что мечтать три месяца — это одно. А видеть свою главную фантазию вживую, в розовых шортах, на расстоянии вытянутой руки — это то, от чего даже у самого уверенного парня едет крыша.

***

Началась тренировка. Учитель разделил класс на две команды, и Хёнджин выдохнул с облегчением, когда понял, что Феликс — в противоположной. Отлично. Значит, они будут по разные стороны сетки. Хёнджин сможет сосредоточиться на игре, отвлечься, выплеснуть эту дурацкую энергию в удары и прыжки. Он был уверен, что это сработает. Ошибался. Нихуяшечки. С первой же подачи Феликс приковал к себе всё внимание Хёнджина. Не специально — просто он двигался так, будто розовые шорты были созданы для того, чтобы сводить с ума. Каждый прыжок за мячом задирал ткань выше. Каждый рывок к сетке заставлял мышцы на ногах перекатываться под кожей. Хёнджин пропустил мяч. Он просто смотрел, как Феликс бежит в атаку, как его бедра напрягаются перед прыжком, как розовая ткань облепляет всё, что Хёнджин представлял себе три месяца по ночам. — Хёнджин! Ты спишь? — заорал Чан. Он мотнул головой и встал в стойку. Следующий розыгрыш. Мяч прилетел к нему. Хёнджин ударил — сильно, зло, вкладывая всю свою фрустрацию. Мяч ушёл в аут. — Соберись! — крикнул учитель. Хёнджин собрался. Взял себя в руки. Решил не смотреть на Феликса. Это длилось три секунды. Потому что Феликс засмеялся — этот низкий, хриплый смех, который пробирал до костей. Хёнджин поднял глаза. Феликс стоял у сетки, поправляя волосы, и смотрел прямо на него. Улыбался. Так, будто знал, что Хёнджин только что проиграл сам себе. — Что, не идёт сегодня? — крикнул Феликс через сетку. Голос низкий, дразнящий. Хёнджин сжал зубы. — Идёт, — бросил он. И тут началась подача Феликса. Тот подбросил мяч, разбежался, прыгнул. В прыжке его футболка задралась до груди, открывая пресс и тёмную дорожку волос, уходящую под пояс розовых шорт. Хёнджин проследил за этой линией взглядом. Дальше. Ниже. Мяч прилетел на его половину поля. Хёнджин даже не пошевелился. — Хван! — снова заорал учитель. — Ты Вообще в этой игре? — Да, — процедил Хёнджин, не отрывая глаз от Феликса. Феликс приземлился, повернулся к нему и снова улыбнулся. На этот раз медленно. С прищуром. Он провёл языком по влажной от бальзама губе — случайно или специально? Хёнджин уже не мог отличить. Его член дёрнулся в штанах. Пиздец. Полный пиздец. Он был в спортзале. Среди двадцати человек. На уроке физкультуры. И его главная сексуальная фантазия только что заставила его забыть, как играть в волейбол, одним движением языка. Хёнджин отвернулся к стене. Прижался лбом к прохладным кирпичам. Закрыл глаза. — Эй, ты как? — раздался голос прямо над ухом. Он открыл глаза. Феликс стоял рядом. Пришёл с другой половины поля — прямо к нему. Розовые шорты — в трёх сантиметрах от его бедра. — Порядок, — выдавил Хёнджин. — Ты на меня смотрел, — сказал Феликс тихо, чтобы никто не слышал. — Всю игру. Хёнджин поднял на него глаза. Вблизи веснушки Феликса казались ещё ярче. Губы — ещё мягче. Голос — ещё ниже. — А ты не хотел, чтобы смотрели? — спросил Хёнджин, пытаясь вернуть свою обычную уверенность. Вышло не очень. Голос сел. Феликс улыбнулся. Медленно наклонился к самому уху Хёнджина. — Хотел, — прошептал он. — На то и шорты. И отошёл. Хёнджин остался стоять, вжатый в стену, с пылающими щеками, тугой ширинкой и пустой головой. Мир Хвана Хёнджина не просто ахуел. Мир Хвана Хёнджина сгорел к хуям. Он посмотрел на удаляющуюся спину. Розовые шорты. Узкая талия. Широкие плечи. «Я тебя урою», — подумал Хёнджин. И понял, что имеет в виду совсем не спорт. Свисток прозвучал как приговор. Игра закончилась. Их команда проиграла — впервые за долгое время, и все знали, почему. Хёнджин не видел ни одного мяча после того, как Феликс прошептал ему в ухо. Он просто стоял на площадке, как декорация, и смотрел на розовые шорты, мелькающие по ту сторону сетки. — Хван, ты сегодня никакой, — разочарованно бросил учитель, записывая что-то в планшет. — Отойди, остынь. Хёнджин кивнул. Он и сам знал, что никакой. Весь его гонор, вся уверенность, всё то, что делало его Хван Хёнджином — куда-то испарилось. Остался только пульс в паху и воспоминание о горячем шёпоте: «На то и шорты». Он отошёл к стене, прислонился спиной к шведской стенке и попытался взять себя в руки. Дыхание. Раз-два. Не думать о Феликсе. Думать о чём угодно. О домашке. О погоде. О том, что мама просила купить молока. Феликс в розовых шортах, отбивающий мяч в прыжке. Блядь. Хёнджин провёл рукой по лицу и тихо выругался сквозь зубы. Он был возбуждён так, как не был никогда. Даже в те ночи, когда прокручивал в голове самые грязные сценарии с участием этого веснушчатого австралийца, даже тогда он мог себя контролировать. Мог остановиться. Мог переключиться на что-то другое. Сейчас — нет. Сейчас его тело работало на одном инстинкте. — Хёнджин. Он поднял голову. Феликс стоял перед ним, держа в руке бутылку с водой. Футболка у него промокла от пота и прилипла к груди, и Хёнджин увидел, как под тканью проступают соски. Розовые шорты сидели на бёдрах ещё ниже, чем в начале тренировки — видимо, резинка растянулась. — На, попей, — Феликс протянул ему бутылку. — А то ты бледный. Хёнджин взял бутылку. Их пальцы соприкоснулись, и его словно ударило током. Он присосался к горлышку, сделал несколько жадных глотков. Вода была тёплой и пахла Феликсом — ванилью, потом, чем-то сладким. — Спасибо, — сказал он, возвращая бутылку. Феликс не взял. Он смотрел на Хёнджина. Сверху вниз, потому что Хёнджин сидел на корточках, а Феликс стоял. И в этом взгляде было что-то новое. Изучающее. Хищное. — Ты на меня так смотрел сегодня, — медленно сказал Феликс. — Что я чувствовал твои глаза на себе даже спиной. Хёнджин сглотнул. — А ты против? — Не сказал бы, — Феликс наклонился, поставил бутылку на пол рядом с Хёнджином. И задержался в этой позе — лицом к лицу, так близко, что Хёнджин видел каждую веснушку, каждую ресницу. — Ты всегда на меня так смотришь? Или сегодня особенный день? Хёнджин мог бы соврать. Мог бы отшутиться, отвести взгляд, сделать вид, что ничего не происходит. Это было бы по-взрослому. По-умному. Безопасно. Но он устал быть умным. — Всегда, — сказал он. Голос сел до шёпота. — Три месяца. Глаза Феликса расширились на секунду. А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, из-за которой у Хёнджина подкашивались колени даже на расстоянии. Вблизи она убивала наповал. — Три месяца, — повторил Феликс медленно, пробуя слова на вкус. — А я думал, мне одному кажется. Хёнджин замер. — Что? — Что ты на меня смотришь, — Феликс провёл пальцем по собственному плечу, смахивая каплю пота. Хёнджин проследил за движением. Розовые шорты, мокрая футболка, эта дурацкая серёжка. — Думал, может, мерещится. Что такой Хван Хёнджин не будет пялиться на какого-то переводного австралийца. — Буду, — вырвалось у Хёнджина прежде, чем он успел подумать. — Буду пялиться. Хочешь? Феликс тихо рассмеялся — грудью, низко, и от этого смеха у Хёнджина встали волосы на руках. — Посмотрим, — сказал Феликс. — После уроков. Там и посмотрим. Он поднёс бутылку к губам. Хёнджин завороженно следил за тем, как Феликс припадает к горлышку — аккуратно, чуть прикрыв глаза. И ударило с новой силой: Феликс пил именно оттуда, где только что касались губы самого Хёнджина. Будто не случайно. Будто специально ища остатки его тепла на пластике. — Что? — Феликс опустил бутылку, на губах блеснула вода. Заметил взгляд Хёнджина. И усмехнулся — лениво, почти сонно. — Моя очередь пить, Хёнджин. Или ты против? Хёнджин не мог вымолвить ни слова. Только мотнул головой — нет, не против. Ничего не против. Никогда. Феликс выпрямился, подхватил бутылку с пола и пошёл к выходу из спортзала. Розовые шорты — последнее, что увидел Хёнджин перед тем, как дверь за Феликсом закрылась. Он сидел на корточках у шведской стенки, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри разгорается что-то огромное, нетерпеливое и почти болезненное. Мир Хвана Хёнджина ахуел окончательно и бесповоротно. Потому что три месяца он думал, что это он охотится. А оказалось — его самого выследили уже давно. И сегодня наступил момент, когда клетка захлопнулась. Хёнджин посмотрел на свои часы. До конца уроков — три часа. Слишком долго. Намного слишком долго.

***

Три часа. Хёнджин отсчитал каждую минуту. На математике он смотрел в тетрадь и видел розовые шорты. На литературе он слушал учительницу и слышал только низкий шёпот Феликса: «После уроков». На химии он написал в конспекте «Феликс» три раза подряд, зачеркнул, написал снова и порвал лист. — Хван, у тебя всё в порядке? — спросила соседка по парте. — В полном, — ответил Хёнджин, глядя в окно. В полном пиздеце — вот что у него было в порядке. Когда прозвенел последний звонок, Хёнджин вылетел из класса быстрее, чем учительница успела закрыть журнал. Он нёсся по коридору, расталкивая первоклашек, перепрыгивая через чьи-то рюкзаки, и думал только об одном. Феликс ждал у запасного выхода. Там, где никого не бывает после уроков. Там, где камеры не снимают. Хёнджин знал это место — они иногда курили там с пацанами. Но сейчас он пришёл не курить. Феликс стоял, прислонившись к стене. Уже переодетый — джинсы, чёрная толстовка, кеды. Никаких розовых шорт. И почему-то от этого стало только хуже, потому что теперь Хёнджин знал, что под этими джинсами скрывается. Знал, как ткань облегает его бёдра. Знал, как он выглядит в прыжке. — Долго же ты, — сказал Феликс, отлипая от стены. — Училка задержала, — соврал Хёнджин. На самом деле он две минуты стоял перед зеркалом в туалете, приводя себя в порядок. Умылся холодной водой. Попытался успокоить дыхание. Не помогло. Феликс подошёл ближе. В полумраке запасного выхода его веснушки казались бледнее, а глаза — темнее. Серёжка всё так же качалась при каждом движении. — Ты хотел мне что-то сказать, — не вопрос. Феликс произнёс это так, будто уже знал ответ. Хёнджин смотрел на него и понимал: ещё секунда — и он сорвётся. Всё, что он держал в себе три месяца, всё, что прокручивал по ночам, все эти грязные, жадные, отчаянные фантазии — сейчас они рвались наружу. — Я хотел не сказать, — выдохнул Хёнджин. — Я хотел сделать. Он сделал шаг. Ещё один. Теперь они стояли вплотную — грудь к груди, живот к животу. Хёнджин смотрел сверху вниз на веснушчатое лицо, на губы, на глаза, которые смотрели на него с вызовом и нетерпением. — Сделай, — тихо сказал Феликс. Это было разрешение. И одновременно — приказ. Хёнджин вжал его в стену. Не грубо, но так, чтобы Феликс понял: назад дороги нет. Он упёрся ладонями в стену по обе стороны от его головы, навис сверху. Феликс даже не шелохнулся — только смотрел снизу вверх, и в его взгляде не было страха. Только ожидание. — Ты даже не представляешь, — прошептал Хёнджин, — что ты сделал со мной сегодня. — Расскажи, — так же тихо ответил Феликс. — Нет, — Хёнджин наклонился к его уху. — Я покажу. Он провёл носом по шее Феликса — вдохнул этот запах, от которого сходил с ума. Ваниль. Что-то сладкое. Сам Феликс. Хёнджин зарылся лицом в изгиб его шеи и выдохнул — горячо, прерывисто. Феликс выгнулся ему навстречу. Его руки легли на поясницу Хёнджина — сначала осторожно, а потом сильнее, притягивая ближе. Их бёдра соприкоснулись, и Хёнджин почувствовал, что Феликс возбуждён не меньше него. — Ты тоже, — выдохнул Хёнджин. Это прозвучало как обвинение. — А ты думал, — Феликс улыбнулся, но улыбка вышла сбивчивой, дрожащей. — Я не железный. Ты на меня так смотрел... Я весь урок просидел, сжав зубы. Хёнджин издал звук — не то смешок, не то стон. Он прижался лбом к лбу Феликса, глядя в эти тёмные, расширенные зрачки. — Ликс, — сказал он. Впервые не «Феликс», не «ты», а так — коротко, интимно, по-своему. — Ликс, я сейчас сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем. — С чего ты взял, что я пожалею? — Феликс прикусил губу. Ту самую. Сияющую. — Я три месяца ждал, чтобы ты меня к стене прижал. Хёнджин коротко, отрывисто рассмеялся. Потом наклонился и поцеловал его. Первый поцелуй вышел влажным — не нежным, не пробным. Хёнджин вцепился в его губы так, будто хотел выпить его целиком. Феликс ответил тем же — зубы, языки, сбитое дыхание. Хёнджин приподнял Феликса за бёдра, инстинктивно, и тот обхватил его ногами, не разрывая поцелуя. Спиной Феликс упёрся в стену, пах прижался к паху Хёнджина, и тот едва не застонал в голос. — Хёнджин, — выдохнул Феликс в его губы. Голос низкий, хриплый, сломанный. — Хёнджин, я... — Знаю, — перебил Хёнджин. — Я тоже. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Феликсу в глаза. Лицо у того было красным — веснушки горели на бледной коже, как искры. Губы припухли от поцелуя. Серёжка сбилась набок. — Ты красивый, — выпалил Хёнджин, и сам удивился этому слову. Он не говорил так никогда. Никому. — Пиздец какой красивый. Феликс моргнул. А потом рассмеялся — тихо, счастливо, уткнувшись Хёнджину в плечо. — Это я красивый? — сказал он в толстовку Хёнджина. — Это ты на меня три месяца пялился, придурок. — И буду дальше, — Хёнджин прижал его крепче, пряча лицо в его волосах. — Потому что ты мой. Теперь ты мой. Феликс поднял голову. В его глазах плясали чёртики. — А может, это ты мой, Хван. Хёнджин посмотрел на него — на этого веснушчатого австралийца, который перевернул его мир за три месяца и добил розовыми шортами за один урок. И улыбнулся. — Посмотрим, — сказал он, и это было эхом их сегодняшнего разговора. Они стояли в полумраке запасного выхода, прижавшись друг к другу, сбивчиво дыша и не решаясь отпустить. В коридоре гремели голоса — школа пустела. У них было ещё минут десять, прежде чем кто-нибудь мог их найти. Хёнджин посмотрел на часы. Потом на Феликса. — Десять минут, — сказал он. — Многовато, — усмехнулся Феликс. — Я быстрее. Хёнджин зарычал — по-настоящему, низко, из горла — и снова впился в его губы. Десяти минут им точно не хватило бы. Но это было только начало.

***

Они начали встречаться. Это случилось в тот же вечер — после запасного выхода, после того как Хёнджин проводил Феликса до дома и они ещё час стояли под козырьком подъезда, потому что расходиться не хотелось. С того дня всё изменилось. Хёнджин ходил по школе с таким видом, будто съел кого-то на завтрак. Уверенность вернулась — но не та, что была раньше. Раньше он был уверен, потому что знал себе цену. Теперь он был уверен, потому что знал: Феликс — его. И это знание разгоняло кровь быстрее любого допинга. Феликс, в свою очередь, словно ждал этого три месяца. Он не прятался. Не делал вид, что ничего не происходит. Наоборот — он будто включил режим «а что ты сделаешь». И первое, что он сделал — на следующей же физре пришёл в тех самых розовых шортах. Но теперь это был не случайный выбор. Феликс зашёл в спортзал, посмотрел прямо на Хёнджина и улыбнулся — медленно, с прищуром, так, что у того в штанах сразу стало тесно. И Хёнджин понял: он делает это специально. Для него. — Ты издеваешься, — сказал Хёнджин тихо, когда Феликс подошёл к нему на разминке. — А ты против? — Феликс наклонил голову. Серёжка качнулась. — Ты знаешь, что нет. — Вот и хорошо. Тренировка превратилась в пытку. Феликс двигался так же, как в первый раз — прыгал, тянулся, приседал. Но теперь он делал это с осознанием того, что на него смотрят. Что Хёнджин смотрит. И он словно играл на публику — чуть дольше задерживался в приседе, чуть медленнее поправлял шорты, чуть шире улыбался, когда их взгляды встречались. Хёнджин к концу урока был мокрый от пота и злой от возбуждения. — Ты меня добьёшь, — прошипел он, когда они поравнялись у выхода из зала. — Это план, — ответил Феликс и ушёл в раздевалку. Хёнджин пошёл за ним. И вот тут началось то, о чём в школе скоро зашептались. Потому что Хёнджину и Феликсу было плевать. Раздевалка после физры всегда была хаосом — двадцать потных парней, перекличка, шум, смех, запах дезодоранта и мокрых полотенец. Никто ни на кого не смотрел. Все заняты собой. Кроме них. Феликс зашёл в раздевалку, сел на скамейку и — не спеша, будто никого вокруг не было — стащил футболку. Хёнджин замер у шкафчика, глядя на его голую спину. Лопатки двигались под кожей. Позвоночник уходил вниз, в пояс розовых шорт. Феликс обернулся. Поймал взгляд Хёнджина. Хёнджин не сказал ни слова. Он подошёл, сел на скамейку, взял Феликса за бёдра в розовых шортах и одним плавным движением посадил к себе на колени. Боком. Феликс обхватил рукой его за шею, и его бёдра устроились на бёдрах Хёнджина — так близко, так горячо, что у Хёнджина потемнело в глазах. — Ты охренел? — прошептал Феликс, но в его голосе не было возражения. — А что? — Хёнджин провёл носом по его щеке. — Им не видно. Скамейка высокая. — Им не видно, что ты меня посадил на колени? — Им похер, — Хёнджин улыбнулся в шею Феликса. — Все заняты собой. Он был прав. В раздевалке каждый был сам за себя — кто-то мылся, кто-то одевался, кто-то орал в телефон. Два парня, сидящие в обнимку на скамейке, никого не интересовали. Потому что все думали, что они просто... ну, сидят. Никто не знал, что бёдра Феликса мелко подрагивают от того, как Хёнджин сжимает его талию. Никто не видел, как палец Хёнджина залез под резинку розовых шорт — просто чуть-чуть, погладить кожу там, где начиналась ягодица. Никто не слышал, как Феликс выдохнул в его ухо: «Сильнее». — Ты хочешь, чтобы я кончил прямо здесь? — прошептал Хёнджин, чувствуя, как его собственные штаны становятся невыносимо тесными. — А ты сможешь не шуметь? — Феликс прикусил мочку его уха. — Ты бешеный. — Ты первый начал. Хёнджин резко вжал его в себя, так, что Феликс тихо ойкнул. Их пахи соприкоснулись через ткань, и оба замерли на секунду. Огонь. Чистый, незащищённый, идиотский огонь. — После уроков, — хрипло сказал Хёнджин. — Ко мне. — Договорились, — выдохнул Феликс. Хёнджин помог ему слезть с коленей — плавно, придерживая за талию. Феликс поправил шорты (розовые, блядь, снова эти розовые), подхватил сумку и пошёл к выходу. У двери обернулся. Улыбнулся. Та самая улыбка. — Не скучай, Хван. Хёнджин остался сидеть на скамейке, сжимая в кулаке край майки и пытаясь привести дыхание в порядок. Рядом кто-то спросил: — Ты чего красный? — Жарко, — ответил Хёнджин. Это было не жарко. Это был пиздец. И он хотел ещё.

***

Это вошло в привычку. Каждая физра после той первой заканчивалась одинаково. Феликс надевал розовые шорты — всегда, будто это была его униформа, его вызов всему миру. Он знал, что Хёнджин будет смотреть. Хёнджин и смотрел. Всю тренировку. Не отрываясь. А потом они уходили в раздевалку. Феликс первым заходил внутрь. Иногда он успевал стащить футболку, иногда нет. Но всегда — садился на скамейку у дальней стены и ждал. Хёнджин появлялся через минуту, не говоря ни слова, садился рядом, брал Феликса за бёдра в розовых шортах и одним движением пересаживал к себе на колени. Иногда — верхом, лицом к лицу, чтобы целоваться, пока остальные спорят о чём-то у шкафчиков. Иногда — боком, чтобы Феликс мог положить голову на плечо и прикрыть глаза, пока Хёнджин гладит его по спине под тканью футболки. Иногда — спиной к груди, чтобы Хёнджин мог уткнуться носом в его макушку и вдыхать запах ванили и пота. Но всегда — на коленях Хёнджина. Всегда — в розовых шортах. Всегда — так, будто вокруг никого не существует. Однажды, через неделю после того первого раза, в раздевалке было особенно много народу. Кто-то включил музыку на телефоне, кто-то орал в душе, двое спорили из-за формы. Шум стоял невыносимый. Феликс сидел на коленях у Хёнджина, обхватив его за шею, и тихо, почти неслышно, шептал ему что-то в губы. Хёнджин улыбался, сжимая пальцами его талию. — Ты такой, — прошептал Феликс. — Какой? — Мой, — Феликс провёл носом по его скуле. — Весь мой. Хёнджин придвинулся ближе, вжимая его в себя. — Ты первый начал, — сказал он. — Эти шорты. Ты знал, что делал. — Знал, — Феликс улыбнулся в его губы. — И сделал бы снова. В этот момент мимо прошёл какой-то парень из параллельного класса. Он посмотрел на них, замедлил шаг, потом всё же решился: — Вы чё, серьёзно? Прям при всех? Хёнджин поднял на него глаза. Тяжёлый взгляд. Без тени смущения. — А тебе мешает? Парень открыл рот, закрыл, пожал плечами и пошёл дальше. — Видишь? — сказал Хёнджин, возвращаясь к Феликсу. — Никому не мешает. — Кроме нас самих, — усмехнулся Феликс. — Потому что у меня уже штаны горят. — Потерпи, — Хёнджин провёл ладонью по его бедру, по краю розовой ткани. — До дома полчаса. — Долго, — Феликс прикусил губу. — Знаю, — с досадой выдохнул Хёнджин. Они так и сидели — обнявшись, прижавшись друг к другу, пока раздевалка постепенно не опустела. Пока не остались только они двое. Тихие шаги, хлопающие дверцы шкафчиков, последние голоса за дверью. Когда ушёл последний, Хёнджин выдохнул. — Ну вот. Никого нет. Феликс посмотрел на него. В его глазах горело что-то тёмное, нетерпеливое. — И что теперь? Хёнджин не ответил. Вместо этого он притянул Феликса за затылок и поцеловал — глубоко, жадно, так, что у того перехватило дыхание. Одной рукой он держал его за шею, другой — сжимал бедро в розовых шортах, чувствуя под пальцами горячую, напряжённую кожу. Феликс застонал ему в рот — тихо, сдавленно. — Хёнджин... — Тихо, — прошептал тот. — Никого нет, но стены тонкие. — Тогда вези меня домой, — выдохнул Феликс. — Прямо сейчас. Хёнджин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Феликса подкашивались колени. — Вставай, — сказал он, помогая Феликсу слезть с коленей. — Поехали. Они вышли из раздевалки вместе, взявшись за руки. По коридору шли медленно — не потому что боялись, что кто-то увидит. А потому что не хотели расцеплять пальцы. У выхода Феликс остановился. — Хёнджин. — М? — Ты знаешь, что я тебя люблю? Хёнджин замер. Сердце пропустило удар. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее, — Феликс смотрел на него снизу вверх — веснушки, серёжка, розовые шорты под джинсами, потому что он так и не переоделся. — Три месяца я на тебя пялился. Три месяца ты пялился на меня. А теперь я сижу у тебя на коленях в раздевалке. Какая, нахуй, не любовь? Хёнджин сглотнул. Потом шагнул вперёд, прижал Феликса к стене и поцеловал — коротко, но так, чтобы тот всё понял. — Я тоже, — сказал он, отстраняясь. — Люблю. Феликс улыбнулся. Так светло, что Хёнджин почти ослеп. — А теперь вези меня домой, Хван. У нас там дела. Хёнджин рассмеялся — громко, свободно, как не смеялся уже очень давно. Взял Феликса за руку и потянул к выходу на улицу. Розовые шорты мелькнули в последний раз, когда Феликс обернулся на пороге. И Хёнджин понял: это только начало. Самое интересное — впереди.

***

Родители Феликса уехали на выходные к бабушке. Квартира осталась пустой — три комнаты, тёмные коридоры, холодильник, который тихо гудел на кухне, и огромная кровать Феликса, на которой они оба ещё никогда не спали. Хёнджин приехал в семь. С рюкзаком, в котором лежала сменка, зубная щётка и пачка презервативов — купил в аптеке, уже не краснея. В конце концов, он делал это не в первый раз. Феликс открыл дверь в растянутой кофте и домашних шортах. Розовых, конечно. — Ты пришёл, — сказал он, улыбаясь так светло, что у Хёнджина что-то сжалось в груди. — Я пришёл, — ответил Хёнджин, переступая порог. А потом Феликс уже висел у него на шее, целуя — жадно, с голода, так, будто они не виделись неделю, хотя расстались сегодня после школы. — Я так соскучился, — прошептал Феликс между поцелуями, проводя пальцами по затылку Хёнджина. — Ты видел меня три часа назад. — И что? — Насупился Феликс. Хёнджин засмеялся, подхватил его за бёдра — и в этот момент задумался, как же приятно сжимать их в ладонях. Плотные, тёплые, идеально ложащиеся в руки. Он делал это почти машинально, но ощущение отпечатывались где-то глубоко, и Феликс привычно обхватил его ногами. Розовые шорты под ладонями. Тёплая кожа под пальцами. «Какие у него бёдра», — мелькнуло в голове у Хёнджина, пока он нёс Феликса в комнату. — «Какие же у него бёдра. Господи». — Твои родители точно уехали? — спросил Хёнджин, внося его в комнату и снова непроизвольно сжимая пальцы — проверяя, как упругая плоть пружинит под руками. — До воскресенья, — Феликс откинул голову, открывая шею, и, кажется, даже не заметил, что Хёнджин буквально впивается пальцами в его бёдра. — Никого нет. Можем делать всё, что захотим. — И что ты хочешь? — Хёнджин уложил его на кровать, нависая сверху, и только сейчас заставил себя разжать руки. Феликс посмотрел на него снизу вверх — растрёпанный, с веснушками, которые на домашнем свету казались ещё ярче, с блестящими глазами. Кофта задралась, открывая живот. — Тебя, — сказал Феликс тихо. — По-настоящему. Хёнджин замер. Потом медленно выдохнул и провёл ладонью по его щеке. — Ты уверен, кис? — Абсолютно, — Феликс прижался щекой к его ладони. — С тобой. Только с тобой. — Тогда не будем спешить, — Хёнджин наклонился, целуя его в лоб. И только потом позволил себе снова положить ладони на его бёдра — просто потому, что не мог иначе. Потому что руки будто сами тянулись туда, сжимали, гладили, запоминали. Это стало наваждением за какие-то пять минут. — Обещаешь говорить, если что-то не так? — Обещаю. Хёнджин начал с губ — медленно, почти невесомо, вживаясь в них снова и снова, запоминая вкус. Потом перешёл на челюсть, на шею, на ключицы — и задержался там, чувствуя, как бьётся пульс под губами. Руки тем временем жили своей жизнью — сжимали бёдра Феликса, разминали их, вжимали в матрас. Хёнджин не мог остановиться. Не хотел. — Ты дрожишь, — заметил он, проводя большими пальцами по внутренней стороне бедра. — Волнуюсь, — прошептал Феликс, выгибаясь в его руках. — Это же первый раз. Не каждый день. — Я буду аккуратным, — Хёнджин стянул с него кофту, не торопясь, целуя каждый новый сантиметр кожи, но ладони так и остались на бёдрах — сжали крепче, погладили, сжали снова. — Очень аккуратным. Хорошим. Феликс рассмеялся — тихо, грудью, и этот смех разлился теплом по всему телу Хёнджина. Веснушки были не только на лице — они рассыпались по плечам, по груди, даже на рёбрах. Хёнджин целовал каждую, иногда считая шёпотом, иногда просто проводя кончиками пальцев. И между поцелуями возвращался к бёдрам — сжимал, гладил, вжимался в них бёдрами в ответ. — Ты такой красивый, — выдохнул он в живот Феликса. — Ты знаешь, какой ты красивый? — Ты мне говоришь. Каждый день, — Феликс запустил пальцы в его волосы, а ноги сами собой разъехались шире, впуская Хёнджина ближе. — Значит, буду говорить чаще. Он стянул шорты и бельё одним движением — рывком, не отрывая губ от голой теперь кожи. Феликс лежал перед ним голый — весь в веснушках, с твёрдым членом, прижатым к животу, с раскрасневшимися щеками и блестящими, влажными глазами. С бёдрами, которые Хёнджин уже сжимал снова — разводил их шире, гладил внутреннюю сторону, проводил большими пальцами почти там, где кончалась паховая складка, где кожа была тоньше и чувствительнее. — Боже, — выдохнул он. — Ты понимаешь, что теперь я никогда не смогу к ним не прикасаться? — Ты какой-то… помешанный на них, — выдохнул Феликс, когда Хёнджин снова вжался носом ему в живот, спускаясь губами ниже. — Похоже, да, — Хёнджин уткнулся лбом ему в пах, вдыхая запах, смешанный с возбуждением. — Они… блядь, Феликс. Я хочу их пробовать. — Пробуй... — прошептал Феликс, краснея. — Ты уже мокрый, — заметил Хёнджин, поглаживая его по члену — раз, другой, от основания до головки, собирая смазку пальцем и поднося к губам. — На вкус… блядь, Феликс. — А ты думал? — Феликс приподнялся на локтях, щёки раскраснелись, дыхание сбилось. — Ты целовал меня вечность. И сжимал мои бёдра так, будто они твои. — Они мои, — твёрдо сказал Хёнджин. — Ты когда-нибудь? — продолжал он, доставая из рюкзака смазку и презерватив, но ладонь так и осталась на бедре Феликса — сжала, успокаиваясь. — Нет, — честно сказал Феликс. — Но я хочу. С тобой. Только с тобой, Хёнджин. — Тогда слушай меня, кис, — Хёнджин наклонился, целуя его в уголок губ, сжимая бедро в последний раз перед тем, как взяться за смазку. — Ты будешь лежать. Я буду с тобой делать всё, что обещал. А мои руки... они могут возвращаться к твоим бёдрам, пока мы это делаем. Потому что я не могу иначе. — Пожалуйста, — выдохнул Феликс. — Возвращайся к ним. Сколько хочешь. Хёнджин кивнул. У него за спиной было несколько раз — ничего особенного, просто чтобы понять, как это работает. Но с Феликсом всё чувствовалось иначе. Важнее. Страшнее и желаннее одновременно. — Будет непривычно, — сказал Хёнджин, выдавливая смазку на пальцы. — Может, немного больно. Но я постараюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо. Обещаю. — Я тебе верю, — Феликс развёл колени, прикусывая губу. — Делай. Хёнджин начал с одного пальца. Медленно. Осторожно. Глядя в лицо Феликса, ловя каждую гримасу. Свободной рукой сжал бедро — инстинктивно, сильно, вжимаясь пальцами в плоть, и почувствовал, как Феликс выдохнул и подался навстречу, расслабляясь. — Дыши, — шептал Хёнджин между поцелуями. — Всё хорошо, кис. Я здесь. Я с тобой. Феликс вцепился в простыню, потом Хёнджин переплёл их пальцы, и Феликс вцепился в его ладонь, как в спасательный круг. — Смотри на меня, — попросил Хёнджин. — Только на меня. Феликс открыл глаза — влажные, расширенные. В них было доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие. — Хорошо, — прошептал Феликс. — Я смотрю. Третий палец вошёл тяжелее, и Феликс только задышал чаще, громче, и с каждым выдохом Хёнджин чувствовал, как мышцы внутри сжимаются и отпускают его пальцы. Он двигал ими медленно, разводя в стороны, находя то место, от которого Феликс выгибался и глухо стонал, закусывая губу. И всё это время его ладонь жила на бедре — мяла, гладила, сжимала — Тебе нравится, — понял Хёнджин, наблюдая за тем, как глаза Феликса закатываются. — Когда я сжимаю. Тебе нравится. — Не... не останавливайся, — выдохнул Феликс. — И не собирался. Хёнджин растягивал его долго — дольше, чем обычно. Целовал внутреннюю сторону бёдер — потому что не мог пройти мимо, — живот, грудь. Шептал что-то ласковое. Спрашивал «так хорошо?», «так лучше?» и каждый раз получал в ответ дрожащее «да». И всё это время его ладонь жила на бедре Феликса — мяла, гладила, сжимала, не отпуская ни на секунду. — Хватит, — выдохнул наконец Феликс. — Я готов. Пожалуйста, Хёнджин. Я хочу тебя внутри. И... сожми мои бёдра ещё раз, когда войдёшь. — Господи, — выдохнул Хёнджин, чувствуя, как у него едет крыша. — Ты меня убьёшь. — Тогда умрём вместе, — усмехнулся сквозь стон Феликс. Хёнджин убрал пальцы, чувствуя, как его собственный член пульсирует в джинсах, как ткань стала влажной от смазки и собственного возбуждения. Скинув их он надел презерватив — руки дрожали, но не от неуверенности. От того, как много это значило. — Посмотри на меня, кис, — попросил Хёнджина, устраиваясь между его бёдер. Феликс смотрел на него снизу — с красными пятнами на груди, с прикушенной губой, с разведёнными коленями. Хёнджин вошёл медленно. Останавливаясь, когда Феликс замирал. Спрашивал шёпотом «нормально?», «продолжать?». Чувствовал, как Феликс сжимается вокруг его члена, как дрожит, как впивается пальцами в его спину. — Тихо-тихо-тихо, — шептал Хёнджин, замирая, когда вошёл в его стеночки до конца. — Всё хорошо. Ты молодец. Ты так хорошо справляешься. — Двигайся, — выдохнул Феликс, прижимая его ближе. — Пожалуйста. Сначала это были медленные, глубокие толчки — каждый размеренный, тягучий, когда Хёнджин выходил почти полностью и снова входил, чувствуя, как Феликс размягчается под ним, как тает, как начинает сам подаваться навстречу. Он целовал его лицо — лоб, скулы, россыпь веснушек, — шептал что-то ласковое, сбивчивое. Но руки на бёдрах жили своей жизнью — сжимали, гладили, вминались в горячую кожу, сползали на ягодицы, разводили их шире, и снова возвращались на бёдра, оставляя красные отпечатки. — Ты чувствуешь? — прошептал Хёнджин, глядя ему прямо в глаза. — Как я тебя люблю? Чувствуешь? — Да, — Феликс провёл ладонью по его щеке, но глаза уже закатывались. — Да, чувствую. А потом Хёнджин ускорился. Нежность ушла, сменилась животной, тёмной тягой. Движения стали резче, глубже, потеряли всякую плавность — остался только ритм, только жар, только влажный звук их тел, который заполнил комнату. Хёнджин вколачивался в него, вжимая Феликса в постель, и каждый толчок сопровождался тем, как его пальцы вминались в бёдра. — Я хочу, чтобы ты ходил и вспоминал, как я тебя трахал. Чувствовал меня в себе каждый раз, когда садишься, — рыкнул он, наклоняясь к уху Феликса, и голос его сел, стал низким. Феликс не ответил — только застонал, громко, срываясь на хрип, когда Хёнджин попал в нужное место. Он царапал спину Хёнджина, вжимался пятками в его поясницу, толкаясь навстречу, и из груди вырывались не слова, а сбитые, горячие звуки. Его член был твёрдым, тёрся о живот Хёнджина, оставляя влажную дорожку, но он даже не пытался до него дотронуться — только разводил бёдра шире, впуская глубже, и смотрел на Хёнджина мутными, полными благодарности глазами. Хёнджин сорвался первым — на последнем, самом глубоком толчке, когда Феликс выгнулся дугой и кончил между их животами, горячо и грязно, не прикасаясь к себе. Хёнджин почувствовал, как мышцы вокруг него сжались, задержали, и это добило его — он кончил с глухим, сдавленным рыком, утыкаясь лбом в подушку рядом с лицом Феликса, чувствуя, как тело выгибается в последней судороге. Они замерли. Комната наполнилась тяжёлым дыханием, запахом пота, смазки, секса. Хёнджин чувствовал, как член пульсирует внутри, как Феликс вздрагивает рядом — мелко, нервно, — и это было слишком. Идеально слишком. Феликс первым пришёл в себя. Провёл ладонью по влажным волосам Хёнджина, по затылку, вниз по шее — медленно, успокаивающе. И усмехнулся — устало, довольно, с хрипотцой в голосе. — Хёнджин, — позвал Феликс. — М? Хёнджин поднял голову, посмотрел на него затуманенными глазами. Улыбнулся расслабленно, почти сонно. Поцеловал в веснушки, в переносицу, в губы — уже не жадно, а так, будто пробовал на вкус. — С тобой так хорошо, — продолжил Феликс одними губами. — Ты даже не представляешь, как. Хёнджин обхватил его лицо ладонями, притянул к себе. — Представляю. — прошептал он прямо в рот. — Но сейчас я просто устал. И хочу, чтобы ты остался рядом. Хёнджин замер. Толчок — и он остановился, не выходя, просто застыв. — Устал? — переспросил он, вглядываясь в лицо Феликса. — Не то чтобы больно или плохо. Просто… мне хорошо. Очень. Но я не хочу торопиться. Можно мы… просто полежим? Как сейчас. — Можно, — Хёнджин улыбнулся и поцеловал его в нос. — Можно всё, что ты захочешь. Феликс обнял его, переплёл ноги у него на пояснице — и они замерли. Они лежали неподвижно несколько минут. Хёнджин чувствовал, как бьётся сердце Феликса — сначала быстро, потом всё медленнее, ровнее. Чувствовал, как его тело расслабляется, обмякает под ним. Он осторожно приподнялся на локтях, чтобы не давить всем весом, и накрыл их обоих одеялом, которое свесилось на пол. Феликс даже не пошевелился — только прижался ближе во сне, и Хёнджин почувствовал, как что-то внутри него окончательно встало на место. — Спокойной ночи, Ликс, — прошептал он и поцеловал Феликса в макушку.

***

Мир Хвана Хёнджина рухнул окончательно, когда он проснулся. Не от будильника. Не от солнечного света, который лез в щели штор. А от маленького тёплого комочка, который всю ночь сопел ему в шею, а сейчас тёрся мокрым носом об его щёку. Хёнджин открыл глаза. Феликс. Свернувшийся калачиком, прижавшийся всем телом, с растрёпанными волосами и приоткрытым ртом. Веснушки на спутанных простынях казались россыпью золота. Он мурлыкал что-то во сне — тихо, неразборчиво — и тёрся носом о скулу Хёнджина, как кот, который нашёл самое тёплое место в доме. Хёнджин замер, боясь дышать. В груди разливалось что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Это было больше, чем похоть. Больше, чем влечение. Это было то самое чувство, от которого у подростков едет крыша и они начинают писать стихи. Феликс сопел. Феликс обнимал его во сне. Феликс был его. Хёнджин осторожно поцеловал его в макушку. Потом ещё раз. Потом провёл пальцами по его голой спине, пересчитывая позвонки. — М-м-м, — промычал Феликс, не открывая глаз. — Не убирай руку. — Не убираю, — прошептал Хёнджин. Они лежали так минут десять. Или двадцать. Хёнджин потерял счёт времени. Он просто смотрел на Феликса — на его спутанные волосы, на длинные ресницы, на приоткрытые губы, из которых вырывалось тёплое, влажное дыхание. Потом Феликс пошевелился. Сонно моргнул. Он потянулся — всем телом, кошачьим движением, выгибая спину, откидывая голову назад. Хёнджин видел, как напряглись мышцы его живота, как дёрнулись бёдра под простынёй. — Я хочу есть, — объявил Феликс. — Закажем доставку. — Не-а. Я сам приготовлю. Но сначала... Феликс сел на кровати. Простыня соскользнула, открывая его голую грудь и бедра. Хёнджин сглотнул. Он смотрел на его бёдра — на линию таза, на плавный изгиб, который уходил вниз, туда, где вчера... — Хватит пялиться, — буркнул довольный Феликс, поймав его взгляд. — Не могу. Феликс встал с кровати. Специально медленно. Он знал, что делает — прошёлся до шкафа голым, виляя бёдрами так, что у Хёнджина свело челюсть. Эти бёдра. Лучшие бёдра в мире. Узкие, но с идеальным изгибом, с ямочками внизу спины, куда Хёнджин влюблённо вжимал пальцы прошлой ночью. Феликс вилял ими — осознанно, плавно, будто танцевал медляк под неслышную музыку. Хёнджин приподнялся на локтях, провожая его взглядом. — Ты издеваешься надо мной? — спросил он охрипшим голосом. — Нет, — Феликс открыл шкаф и начал в нём рыться. — Я просто ищу, во что одеться. Феликс копался в ящике. Хёнджин видел его спину — лопатки, позвоночник, копчик, эти долбанные ямочки. Он уже начал возбуждаться просто от взгляда, как вдруг Феликс выпрямился. Достал что-то из ящика. Маленькое. Розовое. Хёнджин не понял, что это, пока Феликс не повернулся. Стринги. Розовые. Кружевные. С треугольником спереди, с тонкими лямками на бёдрах и сзади — верёвочкой, которая исчезала между ягодиц. Феликс надел их. Прямо перед ним. Схватился за край кровати для равновесия, просунул одну ногу, потом другую, натянул на бёдра. Розовая ткань легла на его кожу — туго, почти прозрачно. Хёнджин перестал дышать. Феликс повернулся к нему лицом. Кружево едва прикрывало то, что у него между ног. Внизу набухал член, который никак не помещался в этот клочок ткани. Сзади верёвочка зарывалась в щель, оставляя ягодицы полностью открытыми. — Завтрак будет через десять минут, — сказал Феликс, будто не было ничего странного. Будто он не стоял сейчас перед Хёнджином в розовых кружевных стрингах, виляя этими своими адовыми бёдрами. — Ты какую кашу любишь? — Я... — Хёнджин открыл рот и закрыл. Ни одного слова не пришло в голову. Только пульс в висках и в паху одновременно. — Ты серьёзно? — Что именно? — Феликс наклонил голову. Серёжка качнулась. — Про кашу? Я умею варить. — Про стринги! — Хёнджин показал рукой на его бёдра. — Ты... это... зачем? Феликс опустил взгляд на себя, потом снова поднял. Улыбнулся — медленно, с прищуром, той самой улыбкой, из-за которой у Хёнджина в первый раз поехала крыша. — Чтобы ты смотрел, — сказал он. — Я и так смотрю. — Вот видишь. Работает. Он развернулся и пошёл на кухню. Стринги сзади — одна тонкая розовая полоска, исчезающая между ягодиц, и больше ничего. Две идеальные половинки задницы на виду. Хёнджин рухнул на подушку и уставился в потолок. Мир Хвана Хёнджина ахуел. Нет, не так. Мир Хвана Хёнджина взял и разбился вдребезги, а из осколков сложилась новая реальность, в которой его парень ходит по квартире в розовых стрингах и варит ему кашу. Он лежал, сжимая простыню в кулаке, и пытался убедить свой член, что сейчас не время. Что завтрак важнее. Что они успеют всё после каши. Член не слушался. — Хёнджин! — крикнул Феликс из кухни. — Каша рисовая или овсяная? — Любая! — крикнул он в ответ. — Главное, чтобы ты был в этом! Из кухни донесся смех — низкий, хриплый, от которого у Хёнджина всё перевернулось внутри. Он встал. Натянул джинсы на твёрдый член — пытка ещё та — и пошёл на кухню. Феликс стоял у плиты. В розовых стрингах и фартуке. Больше ничего. Сзади — открытые ягодицы, спереди — кружево, на котором отчётливо проступал контур его члена. Он помешивал кашу деревянной ложкой и делал вид, что ничего не происходит. Хёнджин подошёл сзади, прижался всем телом, обхватил его за талию. Ткань фартука хрустела под пальцами. Стринги — одна тонкая верёвочка — скользнула между ними. — Каша сгорит, — протянул Феликс, но откинул голову на плечо Хёнджину, подставляя шею. — Пусть горит. Феликс выключил плиту. Повернулся в его объятиях — лицом к лицу. Кружево скользнуло по джинсам Хёнджина. — А ты хочешь, чтобы я тебя добил? — спросил Феликс, глядя снизу вверх. Хёнджин посмотрел на него — на растрёпанные волосы, на блестящие глаза, на розовые стринги, которые были единственной вещью на его теле (идиотский фартук не в счёт). И понял: этот парень сожжёт его дотла. И он скажет спасибо. — Хочу, — сказал Хёнджин. Феликс улыбнулся. — Тогда завтрак подождёт. Хёнджин не заставил себя просить дважды. Он подхватил Феликса на руки — тот рассмеялся, обхватив его ногами, стринги скользнули по его бёдрам — и понёс обратно в спальню. По дороге Феликс прошептал ему в ухо: — Ты ещё не видел, что у меня в нижнем ящике. — Что там? — Секрет. Хёнджин вошёл в спальню, аккуратно укладывая Феликса на кровать. — Покажешь после завтрака? — Покажу, — Феликс потянул его за ворот футболки. — Но сначала — ты. Розовые стринги блеснули в утреннем свете. Хёнджин навис сверху, чувствуя, как кружево скользит под его пальцами, как Феликс изгибается ему навстречу. Мир Хвана Хёнджина ахуел. Но этот пиздец был лучшим, что случалось в его жизни.

***

Они даже не услышали ключ в замке. Потому что музыка играла на полную — Феликс подключил колонку к телефону, и по всей квартире разносился что-то басовитое, под что хотелось двигаться бёдрами. А они и двигались. На кровати. В розовых стрингах и без них. Хёнджин лежал на спине, Феликс сидел на нём сверху, раскачиваясь, откинув голову назад, с закрытыми глазами. Стринги давно полетели на пол вместе с фартуком и остатками одежды. На Феликсе теперь не было ничего, кроме серёжки и счастливой улыбки. — Медленнее, — выдохнул Хёнджин, сжимая его бёдра. — Не могу, — прошептал Феликс, ускоряясь. — Ты слишком... Он не договорил. Потому что в этот момент музыка перекрыла другой звук. Голос. — Феликс? Мы вернулись пораньше! Ты дома? Феликс замер. Хёнджин замер. Они посмотрели друг на друга. — Твои родители, — прошептал Хёнджин. — Знаю, — так же тихо ответил Феликс. Его глаза были размером с блюдце. — Они должны были быть в воскресенье. — Сегодня суббота? — Сегодня суббота, ёбаный в рот. Голоса приближались. Мама что-то спрашивала про ужин. Папа бросил ключи на тумбочку в прихожей. — Быстро, — скомандовал Хёнджин, садясь и ссаживая Феликса с себя. — Одевайся. — Во что?! — Феликс заметался по комнате, собирая с пола стринги, футболку, чьи-то носки. — Моя комната выглядит как место преступления! — Тогда давай сделаем вид, что мы просто... смотрели кино? — В чём? — Феликс показал на свой голый член. — Я в чём, по-твоему, кино смотрю? Дверь в комнату была открыта. Они не успели её закрыть. И когда мама Феликса заглянула внутрь, сказав: «Феликс, мы купили твой любимый...», она замерла. Картина была эпичной. Феликс — голый, красный, с всклокоченными волосами, застыл посередине комнаты с розовыми стрингами в руке. Хёнджин — на кровати, без футболки, с застёгнутыми, но расстёгнутыми джинсами, с явно выраженным стояком, который он быстро накрыл подушкой. Колонка всё ещё орала про «двигай бёдрами быстрее». — Ой, — сказала мама Феликса. — Ой, — эхом повторил Феликс. — Здрасьте, — выдавил Хёнджин, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он хотел провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь этаж. В ад. Прямо в ад. За спиной мамы появился папа. Высокий мужчина с такими же веснушками, как у Феликса. Он окинул взглядом комнату, голого сына, парня на кровати, розовые стринги в руке Феликса. Помолчал. — Мы, пожалуй, подождём на кухне, — сказал он спокойным голосом. — Одевайтесь. Не спешите. Но не очень долго. Он развернул маму за плечи и закрыл за собой дверь. Наступила тишина. Только музыка продолжала играть — теперь уже издевательски бодрая. Феликс посмотрел на Хёнджина. Хёнджин посмотрел на Феликса. — Мама видела меня со стрингами в руках, — отчаянно простонал Феликс. — Твоя мама чуть не увидела мой стояк, — добавил Хёнджин. Феликс зажмурился. — Я хочу умереть. — Я первый. Они сидели на кровати, прижавшись друг к другу, и пытались вспомнить, как дышать. За дверью шептались родители — неразборчиво, но интонации выдавали лёгкую панику. — Что мы им скажем? — прошептал Феликс. — Правду, — сказал Хёнджин. — Что я твой парень. Что мы встречаемся. Что ты носишь розовые стринги, потому что тебе идёт. — Ты серьёзно хочешь сказать моему отцу про стринги? — Я хочу сказать твоему отцу что угодно, лишь бы он не убил меня на месте. Феликс нервно рассмеялся, уткнувшись ему в плечо. — Прости, — сказал он. — Я не знал, что они вернутся. — Не извиняйся, — Хёнджин поцеловал его в макушку. — Пиздец притягивается к нам. Мы должны были к этому быть готовы. — Я не готов. — Я тоже. Но пойдём. Они оделись. Быстро, молча, избегая смотреть друг на друга, потому что если бы они посмотрели — начали бы ржать, а ржать в такой ситуации было бы неловко. Хёнджин заправил футболку в джинсы. Феликс натянул те самые розовые шорты сверху на штаны — просто потому что больше ничего не нашёл. — Ты серьёзно? — спросил Хёнджин, глядя на шорты. — Это вызов, — ответил Феликс. — Пусть знают, с кем имеют дело. Они вышли на кухню. Родители сидели за столом — мама пила чай, папа смотрел в одну точку на стене. Увидев Феликса в розовых шортах поверх джинсов, мама подавилась чаем. — Феликс, — начала она. — Мам, пап, — перебил Феликс. — Это Хёнджин. Мой парень. Мы встречаемся. Он хороший. И я его люблю. Хёнджин стоял рядом, бледный как полотно, и кивал. — Очень приятно, — сказал папа Феликса, глядя на Хёнджина. Голос у него был нейтральный, но в глазах застыл вопрос: «Ты трахал моего сына в розовых стрингах?» Хёнджин решил, что если умирать, то красиво. — Спасибо, что разрешили Феликсу пригласить меня в гости, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы не ожидали, что вы вернётесь так рано. Приношу извинения за... неловкость ситуации. И за то, что вы всё это увидели. Мама Феликса покраснела. Папа медленно кивнул. — Вы предохранялись? — спросил он. — Папа! — заорал Феликс. — Что? — папа повернулся к нему. — Это важный вопрос. — Да, — сказал Хёнджин. — Мы использовали защиту. Феликс закрыл лицо руками. — Я вас ненавижу. — Ты нас любишь, — спокойно сказала мама, наливая чай. — Хёнджин, ты будешь? Хёнджин сел за стол. Потому что ноги больше не держали. Феликс рухнул рядом, всё ещё закрывая лицо ладонями, но сквозь пальцы было видно, что он улыбается. Мама поставила перед ними чашки. — Красивый у тебя парень, — сказала она Феликсу. — И вежливый. В отличие от некоторых, кто шастает по квартире в нижнем белье при родителях. — Я не знал, что вы вернётесь! — простонал Феликс из-под ладоней. Хёнджин сидел, сжимая чашку трясущимися руками, и думал о том, как сильно он любит этого веснушчатого идиота, который умудрился втянуть его в самую неловкую ситуацию в жизни. И о том, что он ни за что на свете не хотел бы оказаться в другом месте. — Хёнджин, — папа Феликса поднял на него глаза. — У тебя серьёзные намерения? — Да, — сказал Хёнджин, и в этот момент его голос не дрогнул. — Очень серьёзные. Папа посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Тогда оставайтесь на ужин. Феликс убрал руки от лица. Посмотрел на Хёнджина. Улыбнулся. Потянулся под столом и сжал его пальцы. Мир Хвана Хёнджина ахуел. Но, кажется, он начинал привыкать.