Автобус номер 9

Сегодня Минхо не ждет будильника. Он просыпается за десять минут до звонка, и это уже не случайность. Тело привыкло. Или что-то внутри больше не позволяет спать лишние минуты. Он лежит, смотрит на серый свет, который пробивается сквозь шторы, и думает — впервые за долгое время он действительно думает, а не просто перекатывает в голове пустоту. Он думает о том, какой сегодня день. Шестой. Встает. Идет в ванную. Чистит зубы. Смотрит на себя в зеркало — мельком, краем глаза. Вроде тот же человек. Те же тусклые глаза, те же синяки под ними. Но что-то изменилось. Он не знает что. Одевается. Та же черная толстовка, но сегодня он ее поправляет. Расправляет воротник, зачем-то гладит рукава ладонями, сминая складки. Дырочка на воротнике все еще торчит, нитка висит, но он не отрывает ее. Выходит из дома в 7:48. На улице холодно. По-настоящему холодно — не просто прохладно, а так, что пальцы немеют без перчаток. Минхо засовывает руки в карманы толстовки и идет быстрее обычного. Не потому, что спешит. Просто холод заставляет тело ускоряться без команды из головы. Листья опали почти полностью. Деревья стоят голые, черные ветви тянутся к серому небу, как руки, которые кого-то зовут. Под ногами хрустит ледок — лужи за ночь замерзли, и утреннее солнце еще не успело их растопить. На остановке людно. Больше, чем обычно. Минхо встает в очередь, и кто-то толкает его сзади, когда автобус подъезжает. Он не оборачивается. Заходит, прижимая рюкзак к груди, и пробирается в конец салона. Место напротив окна свободно. Он садится. Ждет. Автобус трогается. Каннам, высотки, реклама. На остановке «Янчжэчхон» заходят двое — женщина с коляской и парень с большим чемоданом. Парня с книгой нет. Минхо смотрит на дверь. Автобус едет дальше. Останавливается на «Гражданском лесу Янчжэ». Заходят старушка и мужчина в рабочей форме. Парня нет. Сердце Минхо бьется ровно. Он не волнуется. Не переживает. Просто замечает отсутствие. Фиксирует его, как что-то незначительное, но неожиданное, — как если бы в привычном пейзаже за окном вдруг пропало здание, которое ты видел каждый день. Может быть, он сегодня не едет. Может быть, поспал. Может быть, взял другой маршрут. Автобус сворачивает на дорогу, которая ведет к холмам. Пассажиров становится меньше. Минхо смотрит на пустое сиденье у окна и почему-то чувствует пустоту не там, а внутри себя. Небольшую. Едва заметную. Остановка «Королевские гробницы». Никто не выходит. Автобус едет дальше. Диктор объявляет следующую — «Госпиталь». Минхо знает эту остановку. Крупный медицинский центр, один из лучших в стране. Он проезжал мимо сотни раз, но никогда не выходил. Не было причин. На этот раз автобус тормозит, и дверь открывается. Парень заходит. Минхо видит его сразу. Тот же силуэт, та же слишком теплая кофта, тот же серый шарф, обмотанный вокруг шеи. Но сегодня он выглядит иначе. Лицо бледнее обычного, почти белое, глаза запали, губы потрескались. В руке он держит не только книгу, но и маленький прозрачный пакет из аптеки — внутри виднеются коробочки, блистеры, белые бумажки с печатями. Он поднимается по ступенькам медленно, держась за поручень обеими руками. Книга зажата под мышкой — так неудобно, неловко. На полпути он останавливается, переводит дыхание. Водитель смотрит на него в зеркало, но не торопит. Минхо смотрит на парня и впервые за шесть дней хочет что-то сделать. Не знает что. Просто хочет. Парень доходит до конца салона. В автобусе много свободных мест, но он идет прямо к своему — у окна на заднем ряду. Садится. Кладёт пакет рядом с собой, книгу — на колени. Но не открывает. Сидит, опустив голову, и смотрит на свои руки. Минхо смотрит на него. Автобус трогается. Диктор объявляет следующую остановку. Минхо не слушает. Он смотрит на парня, на его бледное лицо, на дрожащие пальцы, которые перебирают край куртки, на пакет с лекарствами, который лежит на соседнем сиденье. И вдруг, не понимая зачем, он встает. Переходит через проход. Садится рядом с парнем. Тот поднимает голову. В его глазах нет удивления — только спокойное, тихое внимание. Он смотрит на Минхо так, будто ждал этого. Или будто ему все равно, кто сядет рядом. Глаза темные, глубокие, с красными прожилками от усталости. Но в них есть что-то, чего нет у Минхо. Жизнь. Настоящая, теплая жизнь. — Привет, — говорит Минхо. Голос звучит хрипло — он почти не разговаривал последние дни. Кроме «здравствуйте» и «до свидания» на работе, он не произносил ни слова. — Привет, — отвечает парень. Голос такой же тихий, как тогда, но в нем слышна улыбка, хотя губы не двигаются. Минхо молчит несколько секунд. Он не знает, что сказать. Он вообще не привык начинать разговоры с незнакомцами. Но внутри что-то подталкивает его, заставляет открыть рот и произносить слова, которые он не планировал. — Ты каждое утро ездишь, — говорит он. И сразу понимает, как это странно звучит. Как будто он следил. Парень не выглядит встревоженным. Он кивает, поправляя шарф, чтобы тот не закрывал подбородок. — Почти каждое, — уточняет он. — Когда отпускают. Минхо не понимает, что значит «когда отпускают», но не переспрашивает. Он смотрит на книгу, которая лежит на коленях у парня. Та самая, с потертым корешком, с пожелтевшими страницами. — Что читаешь? — спрашивает Минхо. Парень берет книгу в руки, проводит пальцами по обложке. Движение бережное, почти нежное. — Старый роман. Про море и про людей, которые ждут, — говорит он. — Не очень известный. Но мне нравится. Он открывает книгу на середине, показывает Минхо страницу, испещренную карандашными пометками на полях. Чей-то почерк — аккуратный, мелкий. Не такой, как у парня. — Это мамина книга, — добавляет он, словно читая вопрос, который Минхо не задал. — Она читала ее, когда была моих лет. Теперь я. Минхо смотрит на пометки. На полях написано «важно» и нарисована маленькая звездочка. Дальше — «это про нас» с папой. И еще где-то внизу — просто смайлик. Круг с двумя точками и дугой. — А ты, — говорит парень, закрывая книгу и поворачиваясь к Минхо, — ты тоже каждое утро ездишь. Это не вопрос. Это утверждение. — Да, — отвечает Минхо. — На работу. — А почему сегодня не вышел? — спрашивает парень. И Минхо понимает, что он заметил. Все эти дни замечал. Видел, как Минхо смотрел на него, как провожал взглядом у остановок, как оставался на месте, когда автобус уезжал от гробниц. Минхо не знает, что ответить. Он и сам не знает, почему сегодня не вышел. Почему сел рядом. Почему заговорил. — Не знаю, — говорит он честно. Парень улыбается. Первый раз при Минхо — не краешком губ, не слабо, а открыто, и улыбка преображает его лицо. Щеки становятся круглее, глазницы не так заметны, даже бледность отступает на секунду. Он похож на обычного парня, который радуется солнцу или хорошей новости. — Меня Джисон зовут, — говорит он и протягивает руку. Ладонь холодная, как в прошлый раз. Но сейчас Минхо не отдергивает ее. Он сжимает чужие пальцы в своей руке и чувствует, как тонкие косточки проступают под кожей. — Минхо, — отвечает он. Они не отпускают руки несколько секунд. Минхо не знает, кому из них это нужнее — ему, который держит чужой холод и чувствует, как его собственное тепло уходит в чужие пальцы, или Джисону, который, кажется, согревается впервые за долгое время. Джисон отнимает руку первой. Кладёт её на книгу и смотрит в окно. Автобус подъезжает к следующей остановке — мимо проносятся деревья, поля, низкие здания. — Я в хосписе, — говорит Джисон тихо, не поворачивая головы. — При Госпитале. Минхо замирает. Он знает, что такое хоспис. Все знают. Место, куда приходят те, кого уже не вылечат. Где ждут конца. Где помогают уйти без боли. — Врачи говорят, что я слишком много гуляю, — продолжает Джисон тем же ровным голосом. — Что мне нужно беречь силы. Но я не могу. Если я перестану выходить, то... — он замолкает на секунду, подбирая слова, — то я перестану себя чувствовать. Он поворачивается к Минхо. В его глазах нет страха. Нет жалости к себе. Только спокойствие, которое бывает у людей, принявших что-то неизбежное. И улыбка — опять та самая, что делает его щеки круглыми, а лицо — живым. — Ты не думай, — говорит он. — Мне не больно. И не страшно. Просто иногда грустно. Но когда я выхожу и вижу все это — деревья, небо, ручей, — грусть уходит. Автобус тормозит. Диктор объявляет: «Госпиталь». Следующая остановка — конечная». Джисон встает. Забирает пакет с лекарствами, прижимает книгу к груди. Смотрит на Минхо сверху вниз и опять улыбается — светло, легко, будто только что рассказал о погоде, а не о том, что живет в хосписе. — Приятно было познакомиться, Минхо, — говорит он. — Может, еще увидимся. И идет к выходу. Минхо смотрит ему вслед. Видит, как Джисон спускается по ступенькам, как выходит на тротуар, как поворачивается и машет рукой — не глядя, просто в воздух, потому что не знает, смотрит Минхо или нет. Автобус закрывает двери и трогается. Минхо остается на сиденье. В руке — все еще холод от чужой ладони. В голове — слова, которые он не ожидал услышать. Хоспис. Конец. Тишина, которая будет длиться вечно. Он смотрит в окно на больничные корпуса, которые остаются позади, и думает о том, что сегодня шестой день. И что он, кажется, впервые за полгода чувствует что-то, кроме пустоты. Не радость. Не надежду. Что-то другое. Что-то, что заставляет его сердце биться быстрее, когда он вспоминает улыбку Джисона и то, как тот махнул рукой на прощание. Он достает телефон. Заметки. Шестерка. Пальцы не дрожат, когда он набирает цифру. Но внутри кто-то плачет. Минхо не знает, кто это. Может быть, он сам. Он убирает телефон и закрывает глаза. Автобус едет дальше, и за окном проплывают улицы Сеула, серые и холодные. А в голове Минхо — теплый голос и улыбка, которая светится даже в темноте закрытых век.