Автобус номер 9

Минхо не спал. Он сидел на кухне всю ночь, с книгой на коленях, и смотрел в окно. За стеклом было черно — ни звезд, ни луны, ни огней соседних домов. Только тьма, густая и плотная, как стена. Он открыл книгу на первой странице. Прочитал имя: «Хан Джисон». Потом номер телефона. Он не звонил. Не потому, что боялся — потому что знал: если позвонит, то услышит чужой голос. Медсестры. Врача. Кого-то, кто скажет: «Его нет». А пока он не звонил, Джисон был. Где-то там, в госпитале, под одеялом, с капельницей в руке. Живой. В четыре утра он сел на пол в прихожей и надел кроссовки. Завязал шнурки. Развязал. Завязал снова. В пять он принял душ. Вода была холодной — горячая кончилась еще вчера. Он стоял под ледяными струями и смотрел в одну точку на кафельной плитке. В шесть он оделся. Темно-синяя толстовка — та самая, что надел вчера. Джинсы. Кеды без носков. Взял книгу. Вышел. На улице было темно и сыро. Ночью прошёл дождь, асфальт блестел в свете фонарей, лужи отражали небо — серое, низкое, без единого просвета. Листья прилипли к земле мокрым ковром, и ноги скользили по ним, как по льду. На остановке он был в 7:30. Полчаса до автобуса. Он сел на скамейку, положил книгу на колени и смотрел на дорогу. Люди подходили и уходили, кто-то садился рядом, кто-то курил в стороне. Минхо никого не видел. Только серый асфальт и линию горизонта, где дорога сворачивала к госпиталю. Автобус номер 09 подъехал в 7:57. Минхо зашёл, сел на задний ряд, на место Джисона — у окна. Книгу положил рядом, на пустое сиденье. Автобус тронулся. Каннам остался позади. Минхо смотрел на дверь, как смотрел все предыдущие дни. Зная, что сегодня никто не зайдёт. Всё равно смотрел. Янчжэчхон. Пусто. Гражданский лес Янчжэ. Пусто. Королевские гробницы. Пусто. Автобус ехал дальше. За окном проплывали голые деревья, серые дома, пустые поля. Диктор объявил госпиталь. Автобус остановился. Двери открылись. Минхо смотрел на пустую остановку. На скамейку, где вчера сидел Джисон. На дорожку, ведущую к больничным корпусам. Никого. Двери закрылись. Автобус тронулся. И тогда Минхо не вышел. Он остался сидеть. Книга лежала рядом, закладка с акварельными цветами выглядывала из середины — там, где Джисон остановился в последний раз. Минхо смотрел на неё и не двигался. Автобус доехал до конечной. Водитель обернулся, посмотрел на единственного пассажира на заднем ряду. — Конечная, — сказал он. — Выходите. Минхо не ответил. Водитель пожал плечами, заглушил двигатель, вышел на перекур. Через десять минут он вернулся, сел за руль и снова завёл автобус. Начался новый рейс. Минхо остался на месте. Автобус поехал по тому же маршруту. Каннам, Янчжэчхон, Гражданский лес, Королевские гробницы, госпиталь. Остановки сменяли одна другую, двери открывались и закрывались, пассажиры заходили и выходили. Минхо сидел и смотрел в окно. На втором круге он открыл книгу на первой странице. Прочитал имя: «Хан Джисон». Провёл пальцем по буквам. На третьем круге перелистнул на форзац. «Минхо, спасибо, что доехал со мной до конца». Он читал эти слова снова и снова, пока они не начали расплываться перед глазами. Но слёз не было. Только тупая, тяжелая пустота в груди. На четвёртом круге пассажиров почти не осталось. Автобус был пустым — только Минхо на заднем ряду и водитель, который иногда поглядывал на него в зеркало, но ничего не говорил. На пятом круге стемнело. Минхо не заметил, как прошёл день. Он сидел и смотрел в окно на огни города, которые зажигались один за другим. Где-то там, в госпитале, горел свет в палате Джисона. Минхо знал, что это не так. Знал, что Джисона больше нет. Но гнал эту мысль прочь, как только она подступала. Если он не выйдет из автобуса, если будет ездить по кругу, может быть, время остановится. Может быть, утро девятого дня никогда не наступит. Может быть, Джисон всё ещё ждёт его на остановке у госпиталя. На шестом круге Минхо закрыл книгу и прижал её к груди. За окном лил дождь — крупный, холодный, осенний. Капли стучали по крыше автобуса, по стёклам, по асфальту. Город расплывался в мокрой мгле. Водитель посмотрел на него в зеркало. — Эй, — сказал он громко, чтобы перекрыть шум дождя. — Последний рейс. Куда тебе? Минхо не ответил. — Слышишь? — повторил водитель. — Последний. Домой тебя отвезти или куда? Минхо покачал головой. Водитель вздохнул, пожал плечами и снова уставился на дорогу. Автобус ехал по мокрому асфальту. Дождь усилился — дворники не справлялись, лобовое стекло заливало водой. Водитель притормозил, выглянул в боковое окно, пытаясь разглядеть дорогу. Минхо смотрел на пустой салон. На мокрые стёкла, по которым стекали капли, искажая огни города. На пустые сиденья, где утром сидели люди. На место рядом с собой — пустое, холодное. Он вспомнил, как Джисон впервые сел рядом. Как улыбнулся и сказал «спасибо». Как потом читал вслух под дубом в парке. Как спал на его плече в автобусе, доверчиво прижимаясь к чужому теплу. Минхо закрыл глаза и увидел его лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но всегда улыбающееся. Всегда светлое. Даже в последний день, когда сил почти не осталось, Джисон улыбался. Просто потому, что был живым. Потому что солнце светило. Потому что рядом сидел кто-то, кому он был не всё равно. Автобус выехал на перекрёсток. Минхо не видел грузовика. Не слышал визга тормозов. Он сидел с закрытыми глазами и думал о Джисоне — о том, как тот сжимал книгу тонкими, холодными пальцами, как поправлял закладку, не сдвигая её с места, как шептал что-то беззвучно, глядя на строчки. Удар. Металлический скрежет, звон разбитого стекла, короткий миг невесомости — и тишина. Мир перевернулся. Автобус завалился набок и замер. Минхо лежал на боку, прижатый к стенке. Книга выпала из рук и лежала в нескольких сантиметрах от его лица, раскрытая на последней странице. Он не чувствовал боли. Не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди и шума в ушах, который постепенно затихал, как волны, уходящие в море. Он смотрел на книгу. На засушенный клевер, который выпал из страниц и лежал на полу, жёлтый и хрупкий. На строчки, которые расплывались перед глазами. На кривые буквы внизу страницы. Сознание угасало. Тьма подступала с краёв, сужая поле зрения, превращая мир в маленький круг — книгу, клевер, мокрое стекло. Минхо подумал о том, что так и не дочитал роман до конца. О том, что не узнает, дождалась ли женщина мужчину с моря. О том, что теперь это уже не важно. Он подумал о Джисоне. О его улыбке. О тёплом ветре, который тот ловил лицом на каменных ступенях у ручья. О том, как он махал рукой на прощание, не оборачиваясь. И о том, что теперь они снова вместе. Где-то там, за гранью, куда не доходят автобусы и больничные палаты. Пальцы дрогнули, пытаясь дотянуться до книги. Не получилось. Тело не слушалось. Шум в ушах становился всё тише. Тьма — всё плотнее. Дождь лил, не переставая. Капли падали на раскрытую книгу, на засушенный клевер, на лицо Минхо, смешиваясь с чем-то тёплым, что текло по щеке. Сирена выла где-то далеко. Но Минхо уже не слышал. Он был там, где кончается боль. Где Джисон ждал его с книгой в руках и улыбкой, от которой щёки становились круглыми. Где не было ни автобусов, ни расписаний, ни обратных билетов. Только ветер. Только тишина. Только последняя фраза, которую он успел подумать прежде, чем всё исчезло. «Будь счастлив за нас двоих».