Автобус номер 9

Минхо не спал всю ночь. Он сидел на кухне, пил остывший кофе, которого не помнил, когда заварил, и смотрел на книгу Джисона. Она лежала на столе, открытая на середине, и страницы шевелились от сквозняка. Минхо закрыл окно, но не потому, что замёрз. Просто ему показалось, что книга просит тишины. Он читал. Не вслух — про себя, медленно, перечитывая некоторые абзацы по два-три раза. Сюжет был простым: женщина ждала мужчину, который ушёл в море и не вернулся. Она сидела на скамейке, смотрела на горизонт и говорила с волнами. Главы были короткими, язык — простым, но в каждой строчке чувствовалась какая-то глубокая, тихая боль. Та, которая не кричит, а живёт внутри годами. Он дочитал до места, где Джисон остановился вчера, и закрыл книгу. На закладке — той самой, что не двигалась с четвёртого дня, — были нарисованы цветы акварелью. Неаккуратно, но с любовью. В три часа ночи Минхо лёг. В четыре снова встал. В пять — принял душ, хотя обычно мылся по вечерам. К шести — побрился. В седьмом часу — вышел из дома. На улице было темно. Осень окончательно взяла власть — небо висело низко, серое, тяжёлое, готовое разразиться то ли дождём, то ли снегом. Минхо шёл быстрее обычного, но не потому, что спешил. Просто ноги несли его сами. На остановке он был в 7:30. За полчаса до автобуса. Он стоял, сжимая книгу в руках, и смотрел на дорогу. Люди подходили и уходили, кто-то садился на скамейку, кто-то курил в стороне. Минхо никого не видел. Он смотрел на поворот, откуда должен был появиться автобус номер 09. Он пришёл в 7:57. Как всегда. Минхо зашёл первым. Салон был почти пуст — только водитель и старуха на переднем сиденье. Он прошёл в конец, сел на своё место и положил книгу рядом с собой. На тот случай, если Джисон зайдёт и захочет её сразу взять. Или если не зайдёт — тогда Минхо сам отнесёт её в хоспис. Он даже не знал, где конкретно находится хоспис. Но найдёт. Автобус трогался, останавливался, снова ехал. На остановке «Янчжэчхон» зашли двое — мужчина с собакой и девушка с рюкзаком. На «Гражданском лесу Янчжэ» — семья с маленьким ребёнком. На «Королевских гробницах» — никто. Минхо смотрел на дверь. Сжимал книгу в руках. Автобус повернул на дорогу к Госпиталю. И Минхо увидел его. Джисон сидел на скамейке у остановки, согнувшись почти пополам. В руках он держал какой-то пакет, а плечи были укутаны в плед поверх куртки. Рядом стояла медсестра в светло-голубой форме — молодая женщина с усталым лицом и тревожными глазами. Она что-то говорила Джисону, но он качал головой и смотрел на дорогу. Автобус остановился. Двери открылись. Джисон поднялся. Медсестра попыталась его удержать — положила руку на плечо, сказала что-то резкое. Джисон мягко, но настойчиво убрал её руку и сделал шаг к автобусу. Минхо уже стоял у дверей. Он спустился по ступенькам — впервые за восемь дней — и оказался на улице. Воздух был ледяным, пальцы сразу онемели. Медсестра посмотрела на него, потом на Джисона, потом снова на Минхо. — Вы его знаете? — спросила она. Минхо кивнул. — Он не должен выходить сегодня, — сказала медсестра. Голос её дрожал — не от холода, от чего-то другого. — Температура, давление... Я не могу его отпустить. — Я отвезу его обратно, — сказал Минхо. — И приведу в палату. Медсестра смотрела на него несколько секунд. Потом перевела взгляд на Джисона, который стоял, держась за поручень автобуса, и дышал тяжело, но ровно. — Час, — сказала она наконец. — Не больше. И чтобы он не читал сам — только вы ему читаете. Смотреть в строчки ему нельзя, голова закружится. Минхо кивнул. Помог Джисону подняться в автобус. Сегодня он не просто держал его под локоть — он обхватил его за талию, почти неся на себе. Джисон был лёгким, пугающе лёгким. Сквозь толстую кофту и плед прощупывались рёбра, позвоночник, каждая косточка. Они сели на задний ряд. Джисон тяжело опустился на сиденье и закрыл глаза. Дыхание было прерывистым, губы — синими, несмотря на теплую одежду. Минхо обнял его за плечи. Не думая. Просто сделал. Притянул к себе, укутал пледом, который сполз на пол, и прижал к груди. Джисон замер на секунду. Потом расслабился, уронил голову на плечо Минхо и выдохнул — долго, со свистом, будто в груди что-то мешало. — Ты пришёл, — прошептал он. — Я здесь, — ответил Минхо. Автобус ехал. За окном проплывал лес Янчжэ — голые деревья, чёрные стволы, жёлтая трава. Джисон смотрел на него сквозь полуприкрытые веки и молчал. Минхо не читал сегодня. Он просто держал Джисона и чувствовал, как тот дышит — неровно, тяжело, как человек, у которого внутри война. Они проехали Янчжэчхон, Гражданский лес, Хонныльын. Джисон не выходил. Он сидел, прижавшись к Минхо, и смотрел на проплывающие пейзажи. Иногда его губы шевелились — он произносил что-то беззвучно. Минхо не спрашивал, что именно. Автобус развернулся и поехал обратно — сначала лес, потом поля, потом больничные корпуса. Диктор объявил Госпиталь. Джисон открыл глаза и сел прямо. Движение далось ему с трудом — он замер на секунду, пережидая, пока комната перестанет плыть, хотя никакой комнаты не было, только автобус и окно за ним. — Минхо, — сказал он тихо. Минхо посмотрел на него. Джисон улыбнулся. Улыбка была слабой, почти прозрачной, но в ней всё ещё жил тот свет, который Минхо заметил в первый же день — когда парень с книгой не замечал суеты вокруг. — Возьми, — сказал Джисон и протянул книгу — ту самую, которую Минхо держал в руках всю дорогу. — Это твоя книга, — сказал Минхо. — Я её дочитал, — ответил Джисон. Голос его был спокойным, даже весёлым, но он врал. Книга ведь всё это время была у Минхо. Он положил книгу на колени Минхо и накрыл её своей ладонью. Холодной, дрожащей — но живой. — Забери себе, ладно? — спросил он. Не попросил — спросил. Как будто у Минхо был выбор. Минхо смотрел на книгу, на потертый корешок, на пожелтевшие страницы. Потом поднял глаза на Джисона. — Ты не вернёшься завтра? — спросил он. Тихим, ровным голосом, в котором не было ни паники, ни страха. Только констатация факта, который он уже знал, но не хотел произносить вслух. Джисон не ответил. Он открыл книгу на форзаце и начал писать. Почерк был неровным, кривым — таким пишут, когда руки дрожат, а голова кружится, но очень хочется, чтобы слова были сказаны. «Минхо, спасибо, что доехал со мной до конца». Минхо читал эти слова и не мог дышать. Не от боли — от того, что вдруг понял: эти восемь дней, эти цифры в заметках, эти утра, когда он вставал не потому, что надо, а потому, что хотел, — они значили для кого-то не меньше, чем для него. Джисон закрыл книгу и погладил обложку ладонью — в последний раз, как показалось Минхо. — Ты хороший человек, — сказал Джисон. — Ты знаешь? Когда я в первый раз тебя увидел, я подумал: у него грустные глаза. А потом понял, что ты просто забыл, как быть счастливым. Он посмотрел на Минхо с той улыбкой, от которой щеки становились круглыми, и добавил: — Напомни себе, ладно? Что можно быть счастливым. Просто так. Потому что светит солнце. Потому что дует ветер. Потому что ты живой. Автобус остановился. Двери открылись. Медсестра ждала на тротуаре — та же женщина в голубой форме, с тревогой в глазах. Джисон встал, держась за спинку сиденья, и посмотрел на Минхо сверху вниз. — Пока, — сказал он. И улыбнулся в последний раз. Минхо смотрел, как он идёт к выходу. Как медсестра подхватывает его под руку. Как он спускается по ступенькам — осторожно, медленно, но ровно, не падая. Как они уходят по дорожке к больничным корпусам, и плед на плечах Джисона развевается на ветру. Двери закрылись. Автобус тронулся. Минхо остался на сиденье с книгой в руках. Он открыл её на форзаце и снова прочитал надпись: «Минхо, спасибо, что доехал со мной до конца». Слова плыли перед глазами, потому что в глазах была вода, которую он не мог вытереть — руки не слушались. Он достал телефон. Открыл заметки. Цифра «8» смотрела на него с экрана, и он понял, что никогда не сотрёт эти числа. Ни одно из них. Убрал телефон. Прижал книгу к груди. Закрыл глаза. Автобус вёз его через осенний Сеул, мимо голых деревьев и серых домов, мимо людей, которые ничего не знали о парне с книгой и о том, как восемь дней могут изменить человека, который забыл, что значит быть живым. Минхо плакал. Без звука. Без слёз — они просто текли по щекам, и он не вытирал их. Пусть текут. Восьмой день заслужил хотя бы это.