Masquerade : Dead man's among us

«Аманда, Аманда, пора в школу!» — Кадллс коснулась плеча маленькой девочки, но та лишь глубже зарылась в подушку. «Мэнди, просыпайся! — окликнула она мужа. — Ты сам ее буди, меня она совсем не слушает». «Эй, чемпионка, подъем!» — Скитцо принял эстафету. «А ну-ка, я сейчас кого-нибудь защекочу!» — лысый клоун коварно подступил к пяткам дочери. Услышав знакомое предвкушение, девочка взвизгнула и моментально пробудилась. «Ладно, папа, встаю», — семилетняя зеленоглазая брюнетка, с улыбкой обнимая отца, наконец-то выпуталась из плена сна. «Вот и умница. Беги в ванную, умойся и за завтрак», — Скитцо потрепал дочь по голове, и та, сияя, скрылась за дверью. Скитцо и Кадллс обожали свою девочку. После того, как они вновь обрели человеческий облик, Кадллс смогла забеременеть. На свет появилась дочь — их самое большое счастье, их вселенная. «Я тут подумал, — Скитцо жевал бутерброд, — может, на выходные рванем всей семьей на природу?» «Почему бы и нет? — Кадллс, помешивая что-то у плиты, захлопала ресницами. — Было бы здорово, мы так давно никуда не выбирались!» «Тогда решено! За город! — Скитцо взглянул на часы. — Так, время восемь. Топай в школу». Он надел на шею дочери амулет, призванный скрывать ее не совсем обычную сущность. Девочка, сверкнув глазами, пулей вылетела из дома. «Теперь мы одни», — Скитцо повернул Кадллс к себе, заправляя прядь темных, как ночь, волос ей за ухо. Кадллс таяла под его пальцами, чувствуя, как утренний свет путается в её волосах, а его дыхание касается шеи - горячее, обещающее, запретное. За окном захлопнулась калитка, и мир сузился до кухни, где пар от чая завивался в причудливые узоры, точно дразня их обоих. Рванём… - её голос сел, когда он притянул её ближе, и она ощутила, как его пальцы скользят по талии, забираясь под край футболки. - Куда-нибудь, где никто не найдёт… Скитцо усмехнулся - той самой усмешкой, от которой у неё подгибались колени ещё в те времена, когда они были просто куклами, играющими в любовь. Но сейчас всё было настоящим - его руки, её дрожь, влажный воздух между ними. Знаешь, что я хочу сделать, пока Мэнди нет? - прошептал он, прикусывая мочку её уха, и Кадллс выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его плечи. Её губы нашли его рот - жадные, нетерпеливые, словно они не целовались несколько часов, а не только что проводили дочь в школу. Завтрак на плите остывал, чай остывал в чашках, а Скитцо уже подхватил её на руки, усаживая на столешницу, раздвигая её колени. Скит… - выдохнула она, когда он стянул с неё футболку, обнажая плечи, покрытые мурашками. - А если она вернётся? Забыла что-то? Не вернётся, - его ладонь скользнула по её бедру выше, выше, заставляя её запрокинуть голову. - Я запер дверь. Кадллс закусила губу, чувствуя, как внутри разгорается знакомое пламя - то самое, что толкнуло их когда-то на предательство, на убийство, на безумства. Но сейчас оно было другим - тёплым, родным, пульсирующим в такт ударам сердца, которое билось только ради него. Тогда… - она расстегнула его ремень, глядя прямо в глаза, - не заставляй меня ждать. Он не ответил словами — только подхватил её под ягодицы, отрывая от столешницы, и Кадллс обхватила его талию ногами, чувствуя, как член упирается в неё сквозь две тонких ткани. Скитцо сделал три шага к обеденному столу, сметая локтем кружку с недопитым кофе — керамика разбилась о плитку, брызги коричневой жидкости взметнулись в воздух, оседая на босых ступнях тёплыми каплями. — Мне плевать, — выдохнул он ей в шею, опрокидывая её на полированное дерево спиной. Холод столешницы контрастировал с жаром его тела, когда он рванул её трусики в сторону, даже не снимая — просто отодвинул влажную полоску ткани, и Кадллс закусила губу, встречая его взгляд. Он вошёл медленно — нарочито, мучительно медленно, позволяя ей почувствовать каждый миллиметр растяжения. Она выгнулась, впиваясь ногтями в его предплечья, оставляя красные полосы на коже, и Скитцо зарычал, подаваясь вперёд резко, глубоко, до упора. — Чёрт, — выдохнула она, и слово превратилось в стон, когда он начал двигаться — ритмично, грубо, вбивая её в деревянную поверхность с каждым толчком. Кружка под её спиной звякала в такт, кофейная лужа расползалась по столу, пачкая локти, но Кадллс было всё равно — она цеплялась за край столешницы, чувствуя, как нарастает внутри тугой, горячий узел. Скитцо наклонился, захватывая её сосок губами сквозь тонкий хлопок майки, и она всхлипнула, запуская пальцы в его волосы, прижимая его голову к груди. Ткань намокла от его языка, и он оттянул её зубами, щёлкая резинкой, прежде чем снова впиться в её губы — жадно, глубоко, смешивая их дыхание в один прерывистый ритм. — Ближе, — прошептала она между поцелуями, и он ускорился, сжимая её бёдра так, что наверняка останутся синяки. Кадллс кончила первой — резко, неожиданно, впиваясь зубами в его плечо, чтобы не закричать, чувствуя, как мышцы живота сводит сладкой судорогой. Скитцо последовал за ней через три толчка — глухой рык, зажатый в её волосах, и горячая волна заполнила её изнутри, стекая по бедру на стол, смешиваясь с кофе в липкую, тёплую лужу. Кадллс лежала на столе, тяжело дыша, чувствуя, как его семя смешивается с остывающим кофе, стекая по ягодицам на дерево. Скитцо всё ещё был внутри неё — пульсирующий, тяжелый, не желающий выходить. Он уткнулся лбом в её ключицу, и она ощущала биение его сердца сквозь рёбра — быстрое, как у загнанного зверя. — Тяжелый, — выдохнула она, проводя пятерней по его влажному затылку. Он усмехнулся ей в шею, но не двинулся. Стеклянная дверь на веранду была приоткрыта, и утренний ветер шевелил тюль, донося запах мокрой травы и озона — где-то вдалеке ворчал гром. Скитцо поднял голову, встречая её взгляд, и Кадллс заметила в его глазах то, чего не видела раньше — не голод, не похоть, а что-то хрупкое, почти детское, спрятанное за щетиной и тяжелыми веками. — Не смотри так, — прошептал он, но она продолжала, проводя пальцем по его скуле, стирая каплю пота. — Как? — Будто знаешь меня. Она улыбнулась — криво, одними уголками губ, и сжала внутренние мышцы, заставляя его застонать сквозь зубы. Его член, ещё твёрдый, дёрнулся внутри неё, и Кадллс подалась бёдрами навстречу, принимая глубже. — Я знаю тебя, Скитцо, — её голос сел до шёпота, — Я помню, как ты пахнешь, когда злишься. Как дрожит твой голос, когда ты врёшь. Как ты кусаешь губы, когда хочешь плакать, но не позволяешь себе. Он замер, и она почувствовала, как напряглись мышцы его плеч — будто готовился бежать, но остался. Веранда скрипнула, ветер качнул качели, и Кадллс обхватила его лицо ладонями, притягивая к себе, целуя — не в губы, а в уголок рта, в ямочку под скулой, в край шрама над бровью. — Останься, — сказала она, не спрашивая. Скитцо выдохнул, и это было похоже на капитуляцию. Он вышел из неё медленно — с влажным, неприличным звуком, но не отошёл, а сполз на колени, утыкаясь лицом в её бедро, пачкая волосы в кофе и сперме. Кадллс села, чувствуя, как кожу саднит от трения о полированное дерево, провела рукой по его затылку, запуская пальцы в спутанные пряди. — В ванной есть чистое полотенце, — сказала она, глядя на мокрое пятно, расползающееся по столу, на осколки кружки, на его сгорбленную спину. — Но сначала дай мне просто подержать тебя. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в кожу её бёдер — не больно, а так, будто он пытался удержаться за реальность. Кадллс наклонилась, вдыхая запах его макушки: табак, пот, что-то кисло-сладкое, как перебродившие вишни. Вдалеке громыхнуло ближе, и первые капли дождя застучали по шиферу веранды, разбивая тишину на осколки. — Я думал, это будет просто разрядка, — его голос приглушён её кожей. — Быстрое, злое, чтобы забыть. Она усмехнулась, чувствуя, как его дыхание щекочет внутреннюю сторону бедра. Кадллс чувствовала, как его ресницы щекочут ей шею — редкие, влажные, словно лапки утонувшего паука. Она провела пальцами по его позвоночнику, считая позвонки: один, два, три — как чётки, как отсчёт до взрыва, который уже прогремел, но эхо всё ещё вибрировало в костях. Телефон замолк. Тишина стала гуще, плотнее, почти осязаемой — её можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам, как сырное ассорти. — Ты знаешь, что это было? — прошептал он ей в ключицу, не поднимая головы. Кадллс откинулась назад, заставляя его поднять лицо. В сером свете кухни его губы казались синими, как у утопленника, и она провела по ним большим пальцем, стирая припухлость. — Капитуляция, — ответила она. — Твоя. Моя. Наша. Скитцо хрипло рассмеялся — звук вырвался из горла, как из прорванной трубы. — Я не сдавался. Никогда. — Ты кончил первым, — она наклонила голову, изучая его лицо. — Это и есть капитуляция, солдат. Он замер. Его пальцы на её бедре сжались так, что на коже останутся синяки — маленькие фиолетовые монетки, которые она будет разглядывать вечером в ванной, вспоминая этот момент. Кадллс соскользнула со стола, и их тела разъединились с влажным, почти неприличным звуком. Прохладный воздух коснулся её живота, и она вздрогнула — не от холода, а от внезапной пустоты внутри, словно он забрал с собой часть её органов. Она наклонилась, поднимая с пола его рубашку, и накинула на плечи. Ткань пахла им: потом, табаком, солью. — Не уходи, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как констатация факта, приговор, который она уже подписала. Кадллс обернулась. Дождь за окном почти стих, и сквозь мутное стекло пробивался бледный солнечный луч, разрезая кухню пополам — он остался в тени, она стояла на границе света. — Я и не собиралась. Скитцо поднялся, подошёл к ней, и их лбы соприкоснулись. Он дышал часто, поверхностно, как загнанный зверь, и она чувствовала, как дрожит его нижняя губа. — Это не конец, — прошептал он. — Нет, — согласилась Кадллс, зарываясь пальцами в его влажные волосы. — Это только начало. Самое страшное впереди. Он поцеловал её — жадно, с привкусом крови и соли, и где-то в доме снова зазвонил телефон, но мир уже перестал существовать за пределами их губ, их рук, их дыхания, сплетающегося в один горячий, влажный кокон. — А получилось? Скитцо поднял голову. В сером свете его глаза казались двумя лужами после ливня — мутные, глубокие, с затонувшим мусором на дне. Он провел большим пальцем по её губе, смазывая трещину, где она прикусила её до крови во время кульминации. — Нет, — признался он. — Я всё ещё помню. Каждую секунду. Кадллс подалась вперед, хватая его за воротник старой клетчатой рубашки, притягивая так, что он уперся ладонями в стол по обе стороны от неё. Её дыхание коснулось его губ. — Тогда не забывай. Запомни меня. Запомни, как я выгляжу сейчас — растрёпанная, в твоей сперме, с разбитой губой. Запомни вкус этого утра. Дождь набрал силу, забарабанив по крыше, и мир сжался до размеров этой кухни — до её блестящих глаз, до его сбитого дыхания, до звука воды, смывающей всё лишнее. Скитцо снова вошел в неё, и на этот раз они двигались медленно — как сломанные марионетки в чьих-то неумелых руках, застревая в каждой точке соприкосновения, давая боли и нежности сплестись в один клубок. Кадллс кусала его плечо, чтобы не закричать, когда оргазм накрыл её — долгий, тягучий, как патока, оставляющий послевкусие горечи. Он кончил следом, уткнувшись носом в её висок, и они застыли — два тела, склеенные потом и семенем, дышащие в унисон, пока дождь за окном не начал стихать, обещая чистое небо к полудню. Кадллс провела ладонью по его щеке, оставляя влажный след. — Полотенце, — напомнила она, но ни один из них не двинулся. Ветер качнул качели на веранде, и где-то в доме зазвонил телефон, но Скитцо только сильнее прижался к ней, зарываясь лицом в изгиб её шеи — ища убежища там, где его быть не могло, но где он, чёрт возьми, наконец-то его нашёл.