делая вид

***

Агентство «Шелк» располагалось в бизнес-центре с зеркальными стенами, где собственное отражение казалось чужим. Чэвон, владелица и единственный менеджер, сидела за стеклянным столом с чашкой матча, которую не пила уже полчаса – просто водила ложкой по пенке, создавая узоры, похожие на карты несуществующих островов. – Значит, премьера, – Чэвон смотрела на Сакуру поверх очков в тонкой оправе. – Сбор гостей, фотографы, интервью. Тебе нужен кто-то, кто не будет мешать, но будет выглядеть так, будто он всегда был рядом. – Именно, – Сакура поправила сумку на плече. Она пришла прямо с репетиции, без макияжа, в растянутом свитере, и чувствовала себя раздетой в этом стерильном офисе. – Я устала от вопросов «а где твой спутник?». От этих взглядов, когда приходишь одна. От статей, где пишут «загадочная одиночка». – Понимаю, – Чэвон кивнула. – У нас есть несколько кандидатур. Мужчины, женщины – любой пол, любой второй пол, любой типаж. Что предпочитаешь? – Женщину, альфу, – Сакура ответила слишком быстро. Слишком уверенно. Чэвон не подала виду, но уголок её губ чуть дрогнул. – Какие качества приоритетны? – Чтобы молчала, когда надо. И говорила, когда это нужно. – Это называется «профессионализм», – Чэвон улыбнулась. – Это у нас в каждой анкете. Конкретнее. Сакура задумалась. Она перебирала в голове лица, образы, типажи. Вспомнила героинь фильмов, которые смотрела в детстве – тех, кто появлялся на экране на пять минут, но запоминался навсегда. Тех, у кого были длинные волосы, спокойные глаза и уверенность, которой не нужно ничего доказывать. – Длинные тёмные волосы, – сказала Сакура. – Прямые. Спокойная. Чтобы не доминировала, но чтобы чувствовалась… надёжность. Как скала. – Ищешь берег в шторм? – Ищу того, кто не спросит, почему я промокла. Чэвон достала планшет, пролистала анкеты. Остановилась на одной. Развернула экран к Сакуре. – Это Казуха. Двадцать два года. Рост сто семьдесят. Работает с нами полгода. Клиенты говорят: «тихая, но не скучная». Рекомендаций много. Есть свободный вечер на премьеру. На фото была девушка с длинными тёмными волосами, прямыми, как струны. Взгляд – в камеру, но как сквозь неё. Без улыбки, без игры. Просто лицо, которое не пытается ничего продать. – Она, – Сакура сказала это не раздумывая. – Сколько? – За вечер – стандартный пакет. Трансфер, ужин, сопровождение. Оплата до мероприятия. – По рукам. Чэвон протянула руку. Сакура пожала. Ладонь у Чэвон была тёплой и сухой – деловая хватка, за которой угадывалась человеческая теплота. – Только один совет, – сказала Чэвон, когда Сакура уже вставала. – Не влюбляйся. Это портит репутацию. И мою, и твою. – Не влюблюсь, – ответила Сакура. – Я актриса. Я умею отличать игру от реальности. Она вышла, оставив Чэвон одну с остывшим матча. Чэвон посмотрела на экран планшета, на анкету Казухи, и покачала головой. – Держу пари, – сказала она пустому офису, – что вы влюбитесь обе. И ни одна не признается. Как всегда.

***

Чёрный Mercedes ждал у подъезда. Сакура вышла в платье цвета тёмной вишни – длинном, с открытой спиной, которое выбрала после трёх часов мучений и семи отбракованных вариантов. Волосы – удлинённое каре, уложенное волной. Макияж – стрелки и матовая помада, которая делала её похожей на героинь нуара, где всё заканчивается плохо, но красиво. Казуха уже сидела на заднем сиденье. В чёрном костюме-двойке, с белой рубашкой, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Волосы прямые, блестящие, падают на плечи, когда она наклоняет голову. Никаких украшений, кроме тонкого серебряного кольца на указательном пальце. – Добрый вечер, – сказала Казуха. Голос низкий, ровный. Но в нём было то, что альфы не могут скрыть полностью – вибрация, которая заставляет омег инстинктивно выпрямлять спину. – Добрый, – Сакура села рядом, оставляя между ними расстояние в полметра. Водитель тронулся. Они молчали. Всю дорогу. Сорок минут от центра до выставочного комплекса. Сакура смотрела в окно на огни, которые пролетали мимо, и думала: «Что я делаю? Зачем мне это? Я могла прийти одна. Я всегда прихожу одна». А потом вспоминала прошлую премьеру, где оператор поймал её крупным планом с бокалом в руке и подписью «одиночество в толпе». И понимала – затем. Казуха молчала. Не листала телефон, не смотрела на Сакуру, не делала ничего, что нарушало бы тишину. Она просто сидела, чуть откинувшись на спинку, и смотрела прямо перед собой. Как статуя. Как телохранитель. Как человек, который умеет исчезать, оставаясь на месте. Но её запах – древесный, с ноткой кожи и чего-то острого, как первый глоток виски – заполнял салон. Альфа не пыталась давить. Она просто была. И этого хватало, чтобы у Сакуры перехватило дыхание. – Ты всегда такая молчаливая? – не выдержала Сакура. – Клиенты не любят, когда эскорт болтает без спроса, – ответила Казуха, поворачивая голову. Впервые за сорок минут их взгляды встретились. – Говорить буду, когда ты попросишь. Или когда пойму, что твоя тишина – не от потребности в тишине, а от неумения начать. Сакура открыла рот и закрыла. Она хотела сказать что-то колкое, но застряла на полуслове, потому что Казуха смотрела на неё так, будто читала не лицо, а подстрочник. И потому что её зрачки были чуть шире, чем следовало. Альфа реагировала на неё. Прямо сейчас. И старалась это скрыть. – Я умею начинать разговор, – сказала Сакура. – Докажи. И снова тишина. Но теперь – другая. Не холодная, не деловая. А та, в которой двое решают, кто сделает первый шаг, и оба ждут слишком долго. Омега в Сакуре требовала подчиниться. Альфа в Казухе рычала, но молчала. – Твоё платье, – наконец сказала Казуха. Голос сел. Стал ниже. Опаснее. – Что с ним? – Оно говорит, что ты хочешь быть замеченной. Но открытая спина говорит, что ты боишься, что за твоей спиной кто-то есть. И хочешь это контролировать. Сакура почувствовала, как мурашки пробежали по позвоночнику. Там, где платье заканчивалось, а кожа начиналась. Не от холода. От того, что Казуха попала в точку. И от того, что её феромоны стали плотнее – концентрация, которую альфа обычно включает только когда хочет заявить о своём присутствии. – Ты психолог? – Я эскорт. Мы учимся читать людей быстрее, чем они успевают договорить. Машина остановилась. Водитель объявил: «Приехали». Казуха вышла первой, обошла машину, открыла дверь перед Сакурой. Протянула руку – жест старомодный, почти театральный. Когда их пальцы соприкоснулись, Сакура вздрогнула. Казуха сжала ладонь чуть сильнее, чем требовал этикет. – Готова играть роль? – спросила Казуха. Её глаза потемнели. Альфа взяла верх над профессионалом – всего на секунду. Но Сакура заметила. – Я всегда готова, – ответила Сакура, принимая руку. Ладонь Казухи была прохладной и уверенной. Омега внутри Сакуры потянулась к этому теплу, как к спасательному кругу. – Это моя работа. – А моя – сделать так, чтобы никто не догадался, что это игра. Они вошли под свет софитов. И мир перестал существовать. Но запах Казухи остался – на запястье Сакуры, на её ладони, на коже, где альфа прикоснулась к омеге. Он будет держаться до утра. Назло всем правилам. Назло контракту.

***

Сакура преобразилась. Казуха не поверила своим глазам. Та женщина, которая полчаса назад мялась на заднем сиденье и не знала, с чего начать разговор, исчезла. На её месте была звезда. Легкая, остроумная, держащая зал как сцену. – Дорогая, – Сакура взяла Казуху под руку так естественно, будто делала это тысячи раз. – Ты не представляешь, как я скучала по этим вечерам. – Не представляю, – ответила Казуха, играя роль того, кто «в курсе». – Помнишь нашу поездку в Париж? Как мы опоздали на самолёт, потому что ты не могла найти свои туфли? – Они были под кроватью, – Казуха выкрутилась на импровизации, хотя никакой поездки в Париж не было. – Как всегда. Режиссёр подошёл поздороваться. Сакура представила Казуху как «свою спутницу, ту самую, о которой я тебе рассказывала». Режиссёр кивнул, ничего не переспрашивая – люди его уровня привыкли, что у звёзд есть личная жизнь, которую не афишируют. Потом был фотограф из Vogue. Потом – критик, который писал разгромные рецензии, но перед Сакурой рассыпался в комплиментах. Потом – девушка, с которой Сакура когда-то играла в одном сериале, и их диалог был настолько быстрым и полным внутренних шуток, что Казуха только успевала кивать и улыбаться в нужных местах. – Ты гений, – прошептала Казуха в перерыве, когда они остались вдвоём у колонны с шампанским. – Я актриса, – поправила Сакура. – Гении не снимаются в мелодрамах. – Ты придумала историю про Париж за секунду. Ты запомнила имена всех, кто подходил. Ты делала вид, что знаешь меня вечность, хотя мы встретились час назад. – Это называется «профессионализм». – Это называется «талант», – Казуха покачала головой. – Я работаю с разными людьми. Актёры обычно играют, но ты… Ты не играешь. Ты живёшь ролью. Каждый раз, когда ты открываешь рот, я забываю, что это неправда. Сакура посмотрела на неё. Взгляд был долгим, изучающим. В глазах Казухи не было подхалимства – было удивление. Чистое, неподдельное. – А ты, – сказала Сакура, – ты не играешь вообще. Ты просто есть. И этого достаточно, чтобы рядом с тобой хотелось быть настоящей. Они смотрели друг на друга, и шум толпы стал тише. Где-то играла музыка, кто-то смеялся, вспыхивали камеры. Но между ними образовалась тишина – та самая, которую не нужно заполнять словами, потому что слова только испортят. – Сакура, – тихо сказала Казуха. – Ты сейчас говоришь как актриса или как человек? – А есть разница? – Для меня – да. Сакура не ответила. Она взяла два бокала с подноса проходящего официанта и протянула один Казухе. – За вечер, – сказала она. – Который никто не снимет на камеру. – А что на нём будет? – То, что останется только в нашей памяти. Они чокнулись. Лёд звякнул о стекло, и этот звук был громче всех фанфар, которые играли в этом зале.

***

Номер в отеле был люксом – гостиная, спальня, вид на ночной город, который казался россыпью бриллиантов. В договоре было прописано: «по окончании мероприятия эскорт покидает клиента». Но Сакура сказала: «Останься. Выпьем кофе». И Казуха осталась. Потому что кофе был поводом, а настоящая причина висела в воздухе, невысказанная, как обещание. Они сидели на диване. Сакура сняла туфли, поджала под себя ноги. Казуха расстегнула верхнюю пуговицу рубашки – жест, который можно было прочитать как усталость, но Сакура прочитала иначе. – Ты хорошо работала сегодня, – сказала Сакура. – Я делала свою работу. – Не-а. Ты была больше, чем работа. Ты была… – она запнулась. – Ты была тем, кого я хотела бы видеть рядом не по контракту. Казуха замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как капли дождя перед грозой. – Сакура, – голос Казухи сел. – Ты платишь мне за время. За улыбки. За то, чтобы я держала тебя за руку. Не путай услугу с чувством. – А если я уже путаю? – Тогда ты нарушаешь правила. – К чёрту правила. Сакура подвинулась ближе. Казуха не отодвинулась. Расстояние между ними сократилось до вдоха. – Ты знаешь, что я могу потерять работу, – прошептала Казуха. – Я знаю, что ты можешь потерять меня, если уйдёшь. Казуха смотрела на неё. В глазах была борьба – та, которую видно только вблизи, когда уже не спрятаться. Между «надо» и «хочу». Между «это работа» и «это больше, чем работа». Она протянула руку. Коснулась щеки Сакуры. Кончиками пальцев, как проверяют, не сон ли это. – Ты уверена? – спросила Казуха. – Нет, – ответила Сакура. – Но я хочу быть. И Казуха поцеловала её.

***

Поцелуй был не жадным, не голодным. Он был изучающим – как будто Казуха пробовала Сакуру на вкус, запоминала, складывала в архив, который никогда не откроет никому. Губы Сакуры пахли вишнёвой помадой и шампанским. Казуха водила языком по нижней губе, дразня, заставляя ждать. И сквозь этот вкус пробивался её собственный – древесный, острый, альфий. Сакура чувствовала его каждой клеткой. Он ударил в голову сильнее любого шампанского. – Раздень меня, – прошептала Сакура. – Не торопись. Казуха стянула с неё платье медленно, как снимают обёртку с подарка, который копили годами. Тёмно-вишнёвая ткань упала на пол. Сакура осталась в одном белье – чёрном, кружевном, которое она надела «на всякий случай», сама не зная, для какого случая. Запах омеги стал ощутимее – сладковатый, терпкий, с ноткой возбуждения. Казуха втянула воздух, и её зрачки расширились. Альфа внутри неё требовала взять. Контроль давал трещину. – Красивая, – выдохнула Казуха, проводя ладонями по её плечам, ключицам, груди. – Ты не представляешь, какая красивая. – Представлю, если ты покажешь. Казуха опустилась на колени. Сакура стояла перед ней, и это положение – сверху вниз – давало иллюзию контроля, который она уже потеряла. Её тело дрожало – не от холода. От концентрации феромонов в воздухе. Альфа перестала сдерживаться. Казуха пахла лесом, дымом, опасностью. И Сакура упивалась этим запахом, как зависимая, которая наконец получила дозу. – У меня кое-что есть, – сказала Казуха, доставая из кармана пиджака небольшой предмет. Вибратор – матово-чёрный, изогнутый, с одной кнопкой на рукоятке. – Я не планировала. Но иногда ношу с собой. На случай, если клиент захочет… особого обслуживания. – А сейчас? – голос Сакуры дрогнул. – Сейчас я хочу не обслужить тебя. Я хочу доставить тебе удовольствие. Как человек. Не как эскорт. – Какая разница? – Та, что это не входит в прейскурант. Казуха включила вибратор. Звук был тихим, почти музыкальным – низкое гудение, которое отдавалось в груди. Она провела им по животу Сакуры, вниз, к белью. Сакура вздрогнула. Запах омеги стал гуще – сладкая паника, смешанная с желанием. Казуха с трудом подавила рык, рвущийся из горла. Альфа требовала оставить метку. Прямо здесь. Прямо сейчас. – Терпи, – шепнула Казуха. Голос был чужим – низким, почти звериным. Она едва узнавала себя. Она отодвинула кружево и коснулась вибратором клитора. Легко, дозированно – как будто отмеряла удовольствие порциями, зная, что передозировка испортит всё. Сакура закусила губу, вцепилась в плечи Казухи. Её пальцы впивались в ткань пиджака, и она чувствовала под тканью напряжение альфиных мышц – Казуха сдерживалась из последних сил. – Сильнее, – выдохнула Сакура. – Не сейчас. Казуха водила вибратором по кругу, меняя ритм, нажим, угол. Сакура чувствовала, как напряжение нарастает где-то внизу живота, как мышцы сжимаются в ожидании. И сквозь это – волна за волной – запах Казухи. Древесный, с ноткой кожи. Он обволакивал, душил, заставлял забыть, кто она и где они. Только альфа. Только омега. Только этот номер и эта секунда. Казуха вошла в неё пальцами – двумя, мягко, под углом – и включила вибратор на максимум, прижав к клитору. Сакура закричала. Негромко, приглушённо, вжимаясь лицом в плечо Казухи. Кончила быстро, как срываются с обрыва – не думая, не планируя, просто падая. И в момент падения она почувствовала, как зубы Казухи смыкаются на её шее – там, где бьётся пульс. Не больно. Предупредительно. Альфа поставила метку. Мимолётную. Исчезающую. Но достаточную, чтобы любая другая альфа в радиусе километра поняла: эта омега занята. – Ты… – прошептала Сакура, когда смогла говорить. – Прости, – выдохнула Казуха, отстраняясь. В её глазах был страх – чистый, неподдельный. Альфа, которая нарушила главное правило. – Я не сдержалась. – Не проси прощения. Казуха держала её, не вынимая пальцев, не отрывая вибратора, пока последние судороги не затихли. Потом выключила игрушку, положила на пол, обняла Сакуру, прижимая к себе. Феромоны смешались – древесный и сладковатый – в один запах. Их запах. Который не продаётся и не покупается. – Тш-ш, – прошептала она. – Я здесь.

***

Они лежали в темноте. Сакура – на груди у Казухи, слушая сердце, которое билось ровно, как метроном. Казуха гладила её по волосам – медленно, рассеянно, как будто не замечая, что делает. Сквозь открытую дверь балкона тянуло ночной прохладой и далёкими звуками города – сигналы машин, обрывки музыки, чей-то смех. Жизнь шла своим чередом где-то там, за пределами этого номера, где две женщины лежали в обнимку и молчали. Сакура хотела сказать. Слова сами складывались в предложения на языке, но каждый раз, когда она открывала рот, они рассыпались, как карточный домик. Потому что если сказать – придётся услышать ответ. А ответа она боялась больше, чем тишины. Казуха не спала. Сакура чувствовала это по дыханию – ровному, но не расслабленному. По тому, как пальцы на секунду замирали, а потом продолжали движение. Казуха тоже хотела что-то сказать. И тоже не решалась. – Ты никогда не спрашивала, почему я пошла в эскорт, – голос Казуха нарушил тишину. Но это был не разговор. Это была попытка заполнить пустоту, чтобы не сказать главного. – Потому что это не моё дело. – А сейчас? – Сейчас – не знаю. Боюсь, что ответ изменит то, как я на тебя смотрю. – Не изменит, – Казуха помолчала. – Я пошла, потому что не умею говорить о чувствах. А в этой работе не надо говорить. Надо делать вид. А делать вид я умею. – И ты всё это время делала вид? – До сегодняшнего вечера – да. Сакура подняла голову. В темноте глаза Казухи блестели – два тёмных озера, в которых можно утонуть. Она хотела спросить: «А сейчас?». Но не спросила. Потому что боялась, что ответ будет «тоже делаю вид». Казуха смотрела на неё. На линию челюсти, на губы, которые всё ещё помнили вкус поцелуев. Она хотела сказать: «Я влюбилась в тебя в машине, когда ты молчала и смотрела в окно». Но не сказала. Потому что если сказать – придётся услышать «это была просто роль». – Завтра утром я уйду, – сказала Казуха вместо этого. – Знаю. – И мы сделаем вид, что этого не было. – Будет трудно, – Сакура усмехнулась. Усмешка вышла кривой. – Я привыкла делать вид. – Я тоже. Они снова замолчали. Сакура опустила голову обратно на грудь Казухи. Слушала сердце. Считала удары. Один, два, три… на сорок седьмом сбилась. Потому что поняла: она запомнит это сердцебиение навсегда. И никогда не скажет об этом вслух. Казуха гладила её по волосам и думала о том, что у неё был сотни клиентов. Тысячи. И никто из них не заставлял её сердце биться так, как сейчас. Никто. Но она не скажет. Потому что альфы не признаются в слабости. Даже когда слабость – это просто желание остаться. – Сакура. – М? – Ты хорошая актриса. – Спасибо. – Я не про игру. Я про то, что… – Казуха запнулась. Слова застряли в горле. Она сжала челюсть, сглотнула. – Ничего. Забудь. Сакура не стала переспрашивать. Она поняла. Не слова. То, что за ними. То, что Казуха не смогла произнести. Так они лежали до утра. Не спали. Не говорили. Просто были рядом. Вдвоём. В тишине, которая сказала больше, чем любые признания. Когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, Казуха осторожно выскользнула из объятий. Села на край кровати. Спиной к Сакуре. Её силуэт в утреннем свете казался хрупким – не таким, как вечером, когда она была воплощением альфиной уверенности. – Ты уходишь? – голос Сакуры был сонным, чуть хриплым. – Скоро. – Не прощайся. – Хорошо. Казуха оделась молча. Не оборачиваясь. Потому что знала: если обернётся – не сможет уйти. А остаться не имела права. У них не было договора на утро. Только на вечер. На роль. На игру. У двери она замерла. Рука на ручке. Секунда. Две. Три. – Казуха, – позвала Сакура. – Что? – Спасибо за вечер. – Обращайся, – ответила Казуха, не оборачиваясь. – Я на работе. Она вышла. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Сакура осталась одна в номере, который пах чужими духами и чем-то ещё – тем, у чего нет названия, но есть вкус, запах, ощущение. Она свернулась калачиком на простыне, в которую был вплетён древесный аромат Казухи. Закрыла глаза. И не заплакала. Актрисы не плачут, когда камера выключена. Но ей очень хотелось.

***

Прошёл месяц. Сакура не звонила. Казуха не писала. Они оба делали вид, что того вечера не было. Что никто ни в кого не влюблялся. Что секс-игрушка осталась в номере отеля, а чувства – в прейскуранте, где им не место. Но иногда, перед сном, Сакура открывала телефон и смотрела на контакт «Казуха (эскорт)». И пальцы сами тянулись к кнопке вызова. Она никогда не нажимала. Вместо этого она открывала галерею и смотрела на фото, которое сделала утром, когда Казуха уже ушла – пустая подушка, вмятина от головы, несколько тёмных волос на белой наволочке. Единственное доказательство, что всё было по-настоящему. А Казуха, закончив очередной заказ, садилась в машину и вдыхала запах своей собственной рубашки. На секунду ей казалось, что там, среди древесины и кожи, мелькает что-то сладковатое. Терпкое. Омежье. Она зажмуривалась, мотала головой, открывала окно – чтобы ветер унёс наваждение. Но оно возвращалось. Каждый вечер. Каждую ночь. Каждое утро, когда она просыпалась одна. Они не признались. Никогда. Даже себе – не до конца. Они просто жили дальше. С этим чувством, которое нельзя назвать, но невозможно забыть. Как будто обе подписали молчаливый договор: мы будем любить друг друга в тишине. Потому что громкие слова убивают то, что живёт между строк. И это было их личное счастье. Тихим, горьким, невысказанным. Но настоящим.

***