Сирин

Глава 152 Весенние вопросы После той старой легенды всё стало немного страннее. Не резко. Не заметно для посторонних. Но внутри привычного ритма появилась новая деталь. Как слабый звук в песне, который сначала почти не слышишь. А потом вдруг понимаешь, что он был там с самого начала. В Корее весна становилась теплее. Деревья цвели. После дождя асфальт блестел под уличными фонарями. В студиях открывали окна, чтобы впустить свежий воздух. Но Бан Чан всё чаще задерживался после работы. Не всегда над музыкой. Иногда над переводами. Иногда над статьями. Иногда над старой легендой, которую уже давно должен был закрыть и забыть. Сначала он действительно считал это обычным интересом. К образам. К поэзии. К культурным отсылкам. К тому, как разные народы описывают одни и те же страхи. Он повторял это объяснение достаточно часто, чтобы почти поверить самому себе. Почти. Потому что каждый раз, закрывая очередную вкладку, через несколько минут открывал новую. И каждый раз обнаруживал одно и то же. Сирин. Будто мысли незаметно возвращались к ней раньше, чем он успевал это заметить. Иногда это раздражало. Иногда заставляло чувствовать необъяснимое напряжение. А иногда он ловил себя на том, что проверяет очередную деталь почти машинально. Словно боялся что-то упустить. Именно это беспокоило больше всего. Потому что он не понимал почему. Однажды вечером Хан вошёл в студию без стука. В руках у него была бутылка воды. На лице — то самое выражение, которое обещало неприятный разговор под видом шутки. Почти такое же, с каким Рада обычно появлялась на кухне в самый неподходящий момент, когда замечала то, что остальные предпочитали не замечать. Последние недели это замечали уже все. Сначала было забавно. Потом странно. А теперь начинало понемногу тревожить. Потому что интерес Бан Чана не исчезал. Наоборот. Он словно пытался отступить на шаг назад. Но каждый раз возвращался ещё ближе. Он возвращался к одним и тем же песням. К одним и тем же историям. К одному и тому же имени. И чем настойчивее объяснял это обычным любопытством, тем заметнее становилось, что сам уже сомневается в собственных словах. Особенно потому, что иногда замолкал посреди объяснения. Будто понимал: чего-то важного он не договаривает даже самому себе. — Ты опять здесь? Бан Чан даже не поднял головы. — Вообще-то это моя студия. — Ага, а ещё ты живёшь тут, питаешься тут и, кажется, скоро пропишешься. — Очень смешно. — Не уходи от темы. — От какой именно? Хан подошёл ближе и посмотрел на экран. На экране был открыт перевод песни Сирин. А рядом — статья о славянских водяных духах. Хан помолчал. Потом хмыкнул: — Ничего необычного. Обычный вечер. Песни, духи, загадочные женщины. Бан Чан тут же закрыл вкладку. Слишком быстро. Будто его поймали за чем-то, чему он сам не мог дать название. — Я просто смотрел. — Конечно. Ты всё время просто смотришь. — Потому что так и есть. Ответ прозвучал резче, чем он собирался. Хан это заметил. — Сначала биографию. — Один раз. — Потом переводы. — Для понимания текстов. — Потом легенды. — Для контекста. Хан скрестил руки на груди. — И что дальше? Поедешь к морю и будешь допрашивать чаек? Бан Чан наконец поднял голову. — Если чайки начнут отвечать, первым позову тебя. — Отлично. Я давно мечтал поговорить с экспертами. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом оба рассмеялись. Но смех вышел коротким. Потому что шутка слишком точно попала туда, куда Бан Чан старательно не смотрел. В ту часть мыслей, где обычное любопытство давно перестало выглядеть обычным. И словно отголосок далёкой песни, которую невозможно расслышать до конца, эта мысль прокатилась через тысячи километров — туда, где море отвечало ветру своим голосом. Тем временем в России весна оставалась холодной. Особенно у моря. Дождь то начинался, то прекращался. Ветер пах солью и мокрыми камнями. Мирослава всё чаще уходила к берегу с блокнотом. Анна всё чаще оставалась в доме допоздна. А Яромир всё чаще находил причины появиться рядом. На этот раз причиной стал сломанный замок на двери кладовой. По крайней мере так он сказал. — Ты правда умеешь чинить замки? Спросила Анна. Яромир посмотрел на неё с лёгким недоумением. — Правда. — Но ты сирин. — И что? — Откуда у сирина такие навыки? Яромир пожал плечами. — За шестьсот лет сложно чему-нибудь не научиться. Анна замерла. Потом внимательно посмотрела на него. — Знаешь… иногда я вообще забываю, что ты не человек. Яромир отвернулся к двери. — Это плохо? — Не знаю. Он не ответил сразу. Несколько секунд возился с замком. Потом тихо сказал: — Для меня — нет. Анна не нашлась что ответить. Именно в этот момент на кухню вошла Рада. Оценила сцену. Яромира у двери. Анну рядом. Пакет с едой на столе. И сломанный замок, который, кажется, уже давно был исправен. — О, ремонт в самом разгаре. Анна резко обернулась. — Рада… — Что? — Даже не начинай. — Я всего лишь сказала «ремонт». — Вот именно. С этим своим тоном. — Ничего не могу поделать. Дар. Яромир сделал вид, что ничего не слышит. Но уголок его губ дрогнул. Совсем немного. Анна это заметила. И почему-то отвела взгляд первой. Позже ночью Мирослава сидела на берегу. Море было неспокойным. Но не злым. Весенний ветер перебирал её волосы. В руках лежал блокнот. На странице появилась новая строка: «Тот, кто ищет в песне ответ, однажды услышит вопрос.» Она долго смотрела на эти слова. Потом нахмурилась. Не понимая, почему написала именно так. Словно сама строка пришла вместе с шумом волн, а её голос лишь успел записать услышанное. За тысячи километров от неё Бан Чан в это же время перечитывал очередной перевод. И впервые поймал себя на том, что давно уже не ищет конкретную информацию. Он ищет что-то другое. Что именно — понять не мог. Это ощущение раздражало. Почти пугало. Море. Голос. Память. Человек, который возвращается. Песня, которая остаётся. Слишком много повторений. Слишком много образов, которые снова и снова сходились в одной точке. В воде. В старых легендах это тоже повторялось. Вода как граница. Голос как приманка. Песня как опасность. Женщина у берега. Он резко закрыл ноутбук. — Хватит. Слово прозвучало тише, чем хотелось. Будто он спорил не с текстом. С самим собой. Комната стала тихой. Слишком тихой. Несколько секунд он сидел неподвижно. Пытаясь не думать. Пытаясь не возвращаться к этому снова. Через несколько секунд он открыл ноутбук снова. И заметил это раньше, чем успел что-либо сделать. Рука уже сама нашла нужную папку. Не статью. Музыкальный файл. Песню Сирин. На мгновение ему стало не по себе. Потому что он не помнил момента, когда принял это решение. Он просто хотел послушать. Без анализа. Без поиска. Без вопросов. Но когда зазвучал её голос, стало только хуже. Потому что теперь он слышал в нём не только красоту. А что-то ещё. Нечто, что будто стояло за словами. Скрытое. Древнее. И слишком живое. Он поймал себя на том, что вслушивается напряжённее с каждой секундой. Словно ожидал услышать нечто, чего там не должно быть. И не мог остановиться. А где-то далеко море всё так же перекатывало волны, будто одна и та же мелодия одновременно звучала в разных местах и для разных людей. На следующий день Минхо первым сказал то, что остальные пока только думали. — Ты сам понимаешь, что это уже странно? Бан Чан поднял взгляд. — Что именно? Минхо посмотрел на открытые вкладки. Потом на телефон. Потом снова на него. — Да вот это всё. — Я просто читаю. — Нет, не просто. — Просто. Ответ прозвучал автоматически. Слишком быстро. Будто он защищал версию, в которую уже не верил до конца. — Не-а. Феликс тихо прыснул со смеху. — Вы сейчас как два упрямых родственника из дорамы. На мгновение стало смешно. Потом тишина вернулась. Минхо не улыбался. — Я серьёзно. — И я. — Тогда скажи честно: что ты ищешь? Бан Чан открыл рот. И не ответил. Потому что не знал. Не мог сказать. Не мог даже сформулировать. В груди неприятно сжалось от осознания, насколько это не похоже на него. Раньше он всегда понимал собственные мотивы. Всегда контролировал направление своих мыслей. А теперь словно шёл за чем-то вслепую. И именно это впервые по-настоящему насторожило остальных. Потому что раньше он всегда знал, зачем что-то делает. А теперь смотрел на экран так, будто пытался услышать ответ между строк. И чем дольше смотрел, тем сильнее становилось ощущение, что ответ уже где-то рядом. Что-то в этой мысли заставляло тревога́ться. Но отвернуться он всё равно не мог. И никто не знал, что будет, когда он наконец его найдёт.