Насовсем

Если бы кто-то спросил меня, как устроен день в «Звезде Октября», я бы ответил: как везде. Но это было бы неправдой. Потому что «как везде» — это когда ты живёшь по расписанию и не замечаешь его. А здесь я замечал. Подъём в семь. Горн. Если ты не проснулся от горна — просыпался от крика Петровой. Она умела кричать так, что стёкла дрожали, а птицы с соседних деревьев срывались и улетали. Линейка. Поднятие флага. «Будьте готовы!» — «Всегда готовы!» На этом месте Сомов обычно зевал, а Лёха, наоборот, вытягивался в струнку, как будто от его осанки зависела судьба человечества. Завтрак. Каша, хлеб, чай. Иногда — сгущёнка по праздникам. Сомов всегда выклянчивал добавку, а тётя Зина всегда делала вид, что не хочет давать, но давала. Потом — кружки. Кто на футбол, кто на рукоделие, кто в библиотеку. Я обычно сидел в тени с книгой, но иногда Сомов тащил меня к турникам — «посмотри хоть, как люди мучаются». Я смотрел. Люди мучались. Обед. Суп, второе, компот. Сомов опять клянчил добавку. Лёха в это время смотрел в тарелку и думал о Зое — это было видно по его лицу. После обеда — тихий час. Самое лицемерное изобретение человечества. Никто никогда не спал в тихий час. Все просто лежали и пялились в потолок. Или шептались. Или читали под одеялом. Полдник. Кефир и печенье. Свободное время. Речка, лес, футбол. Ужин. Костёр или дискотека. Отбой. И так день за днём. По кругу. Я знал это расписание наизусть и в общем-то не ждал от него сюрпризов. Но в то утро, когда Сомов ворвался в домик с криком «Велики!», всё пошло немного иначе. Идея была Сомова. Как и все гениальные идеи, которые заканчивались тем, что Петрова кричала, а Юрий устало протирал очки. — Велики! — объявил он, врываясь в наш домик с таким видом, будто только что изобрёл колесо. — У физрука в сарае три штуки стоят. Старые, конечно, но на ходу. Я договорился. Он сказал — берите, только чтоб к ужину вернули и без трупов. — Без трупов? — переспросил я, натягивая кеды. — А ты уверен, что мы справимся? — Лис, — Сомов посмотрел на меня с выражением глубочайшего снисхождения, — я вратарь. У меня реакция. Если что — я тебя поймаю. — А меня? — подал голос Лёха с соседней койки. — А ты сам справишься. Ты длинный — упадёшь, так хоть невысоко. Лёха замахнулся на него подушкой, но промахнулся — с его-то координацией это было ожидаемо. Я хмыкнул. Через полчаса мы уже выкатили из сарая три велика. Они действительно были старые — «Орлята», наверное, ровесники моих родителей, с облупившейся краской на рамах и скрипучими цепями. Но колёса крутились, рули поворачивались, а большего нам и не требовалось. — Ну что, пацаны, — Сомов поправил съехавшую набок кепку, — кто последний до старого дуба за рекой, тот моет посуду за ужином! И рванул с места, даже не дождавшись ответа. — Вот жук! — Лёха вскочил на велик, чуть не упал, но выровнялся и погнал следом. Я вздохнул, уселся на своё видавшее виды транспортное средство и неспешно покатил за ними. Спешить мне было некуда. Я знал, что Сомов всё равно выиграет — он всегда выигрывал, — а Лёха всё равно опоздает, потому что по дороге обязательно засмотрится на какую-нибудь птицу или бабочку. Так что я просто крутил педали и наслаждался. А наслаждаться было чем. Дорога за лагерем уходила в поля — сначала мимо ржаного поля, золотого от солнца, потом через берёзовую рощу, где ветер шелестел в листве так, будто перешёптывались тысячи невидимых людей. Пахло разнотравьем, нагретой землёй и чем-то сладким — не то клевером, не то диким мёдом. В городе таких запахов не было. В городе вообще ничего такого не было. Я крутил педали, и ветер трепал мои кудри, выбивая их из-под дурацкой пионерской пилотки, которую я нацепил только ради защиты от солнца. Глаза — один зелёный, другой карий — щурились от яркого света. Я чувствовал, как по телу разливается что-то забытое. Свобода. Простая, детская, ничем не замутнённая свобода. У старого дуба, что рос на холме за рекой, я нашёл обоих. Сомов, разумеется, уже сидел на траве с победным видом. Лёха, разумеется, только что подъехал — запыхавшийся, но страшно довольный. — Ну что, — объявил Сомов, — посуду моет Лёха. Лис, ты чего такой задумчивый? Засмотрелся на кого? Он подмигнул с таким видом, будто знал обо мне что-то, чего я сам ещё не понял. Я не стал удостаивать его ответом. Просто слез с велика, прислонил его к дубу и упал на траву, раскинув руки. Небо над нами было огромное, глубокое, с редкими пушистыми облаками, которые медленно плыли куда-то на восток. — Красиво, — сказал Лёха тихо, укладываясь рядом. — У нас в городе такого неба нет. — В городе вообще ничего такого нет, — отозвался я. Сомов плюхнулся с другой стороны. — А чего вы разлеглись? Мы ж сюда не за этим ехали! Тут, между прочим, дупло есть. Настоящее. Я в прошлом году туда записку клал. Интересно, она ещё там? — Какую записку? — оживился Лёха. — Ну... — Сомов вдруг замялся, что было на него совсем не похоже. — Да так. Глупость одну написал. Неважно. Я приподнялся на локте и посмотрел на него. Сомов, который никогда не краснел, сейчас отчаянно пытался сделать вид, что ему очень интересен какой-то муравей в траве. Я хмыкнул про себя. Значит, не такая уж это была глупость. — Ну ты, Лёха, даёшь, — сказал Сомов, пихая его в бок. — Еле доехал. А ещё говорил, что в школе на физкультуре первым бегаешь. — Так то на физкультуре, — Лёха сел, вытянув длиннющие ноги в траве, и принялся растирать колени. — А тут велик старый. И дорога в горку. — Ага, велик виноват, — хмыкнул Сомов. — Слушай, ты сейчас со своими ногами на велике был вылитый аист. Честное слово. Сидишь такой на раме, коленки в стороны, шея длинная — ну чисто птица. — Сам ты птица, — беззлобно отозвался Лёха. — А что? Это комплимент вообще-то! Аист — птица благородная. Детей приносит. Семейное счастье символизирует. Ты ж у нас романтик. Тебе подходит. Лёха хотел что-то возразить, но осёкся и вдруг покраснел. — Детей?.. — Ну, в перспективе, — Сомов уже раздухарился. — Когда-нибудь. С Зоей. Ты ж на ней женишься, я уверен. — Сом! — Лёха стал пунцовым. — Мы просто... дружим! — Ага, дружите, — Сомов подмигнул мне. — Лис, ты слышал? «Дружим». Он ей стихи читает, а они «дружат». — Стихи — это серьёзно, — подал я голос, не открывая глаз. — Если уж начал читать стихи — всё. Обратной дороги нет. — Вот! — Сомов ткнул пальцем в мою сторону. — Лис понимает. Он у нас философ. — А Лёха тогда кто? — спросил я. — А Лёха у нас... — Сомов на секунду задумался, а потом его лицо озарилось той самой ухмылкой, которая не предвещала ничего хорошего. — Аист! Точно. Лис, Сом и Аист. Как Лебедь, Рак и Щука. Только мы не воз тянем, а дурака валяем. Лёха моргнул. Потом фыркнул. Потом заржал — громко, заливисто, как будто прорвало плотину. — «Дурака валяем», — выдавил он сквозь смех. — Сом, это... это же девиз. — А что? — Сомов аж подскочил. — Отличный девиз! Коротко, ясно, жизненно. Напишем на гербе. Там будет лис, сом и аист, а внизу лента с надписью: «Дурака валяем». — У нас нет герба, — заметил я. — Будет! Я нарисую. Или ты нарисуешь. Ты ж у нас... ну, не художник, конечно. Но зато философ. Лёха, всё ещё смеясь, поднял руку, сжатую в кулак: — Короче, пацаны. Лис, Сом и Аист. Как Лебедь, Рак и Щука. Только мы не воз тянем, а дурака валяем. Это теперь официально. Я посмотрел на него, на Сомова, на три велика, валяющиеся в траве, и вдруг понял: да. Это и правда официально. Мы — команда. Со своим дурацким названием, дурацким девизом и дурацкой дружбой, которая почему-то держится крепче любой логики. — Знаете, — сказал вдруг Лёха, — а всё-таки хорошо. Вот так. Вместе. — Конечно хорошо, — ответил Сомов. — Мы ж команда. — Команда, — повторил я просто. И добавил: — Да. Наверное. Сомов пихнул меня локтем. Легко, почти неощутимо. Я не стал пихать в ответ. Просто лежал на траве и смотрел в небо. И впервые за долгое время мне было по-настоящему хорошо. Спокойно. Правильно. — Знаете, — сказал вдруг Лёха, — я вот думаю... когда мы вырастем, мы ведь будем вспоминать это лето? — Конечно, — ответил Сомов уверенно. — Мы его на всю жизнь запомним. — Как самое лучшее? — спросил Лёха. Сомов хотел что-то сказать, но осёкся. Посмотрел на меня. Я встретил его взгляд — янтарные глаза, в которых сейчас не было ни наглости, ни дурашливости. Только что-то глубокое, что я пока не решался назвать. — Как самое важное, — сказал я тихо. — Это уж точно. И мы снова замолчали. Только ветер, только небо, только три велика в траве и три пацана, которые ещё не знали, что это лето разрежет их жизнь пополам.