Насовсем

Банный день в «Звезде Октября» был особым ритуалом. По пятницам, после ужина, весь лагерь выстраивался в очередь к деревянному срубу на краю территории — сначала младшие отряды, потом старшие. Пахло берёзовыми вениками, мокрым деревом и хозяйственным мылом. Из трубы валил густой пар, а изнутри доносились крики, смех и хлопки веников по мокрой коже. Наш отряд заходил последним. Петрова, как всегда, стояла на входе с секундомером — «десять минут на мытьё, никаких плесканий, никаких драк, Сомов, это я тебе лично говорю». Сомов сделал честное лицо, которое у него получалось исключительно плохо. В предбаннике было тесно и душно. Мы скидывали одежду, развешивали полотенца, толкались локтями. Я старался не смотреть по сторонам — не потому что стеснялся своего тела (хотя стеснялся, конечно, — я был тощий, бледный, с вечно содранными коленками), а потому что боялся случайно выдать себя взглядом. Слишком много обнажённых тел. Слишком близко. — Велесков, ты чего застыл, как памятник? — Сомов хлопнул меня по плечу. — Раздевайся давай. Или тебе помочь? — Обойдусь, — буркнул я, стягивая рубашку. В моечном отделении было жарко и влажно. Пар стоял такой густой, что лица различались с трудом. Я пробрался в угол, подальше от основной толпы, и принялся намыливаться. Горячая вода приятно обжигала кожу, смывая дневную пыль и усталость. Пар был густым, как молоко, и лица различались с трудом. Я наклонился, чтобы зачерпнуть воду из шайки, а когда выпрямился — замер. У противоположной стены стоял Юрий. Он был без всего — только полотенце, небрежно перекинутое через плечо. В густом пару его фигура казалась почти скульптурой. Широкие плечи, рельефная грудь, мышцы, перекатывающиеся под загорелой кожей при каждом движении. Он намыливал руки, запрокинув голову, и пар струился по его ключицам, по животу, по бёдрам. В свете тусклой лампочки, пробивающейся сквозь пар, он выглядел как... как бог. Не комсомольский, не правильный, не тот, кого я видел на линейках. А древний, языческий, настоящий. Я застыл. Мочалка выпала из рук и шлёпнулась на пол. Я наклонился, чтобы поднять её, и, кажется, простоял так дольше, чем требовалось — просто чтобы спрятать лицо. Сердце колотилось где-то в горле, а кончики ушей горели так, что, наверное, светились сквозь пар. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я заставил себя отвернуться. Зажмурился. Сделал вид, что мне очень интересна стена. Просто стена. Деревянная, мокрая, ничем не примечательная стена. — Велесков, ты чего там застыл? — раздался голос Сомова откуда-то слева. — Уснул? — Всё нормально! — крикнул я слишком поспешно. — Просто... мыло в глаза попало. — Ну ты даёшь, — хмыкнул он. — Иди сюда, помогу. — Не надо! — я почти выкрикнул это. — Я сам. Я слышал, как он фыркнул, но, к счастью, не стал настаивать. А я продолжал смотреть в стену и считать про себя. Раз, два, три... На счёте «двадцать» я рискнул обернуться. Юрий уже отходил от стены, накидывая полотенце на плечи. Он не заметил меня. Он вообще, кажется, никого не замечал. Просто мылся. Просто был. Но для меня в этот момент он был всем. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Пар, жара, стук сердца. Я знал, что это неправильно. Что нельзя так смотреть. Что нельзя так чувствовать. Но ничего не мог с собой поделать. И от этого было ещё тяжелее. — Эй, Лис, — из пара возник Сомов с веником в руке. — Спину потереть? — Я сам, — сказал я слишком быстро. — Да брось, — он уже зачерпнул воды из шайки и плеснул на камни. Пар взвился к потолку. — Ты ж там вечно натираешь до скрипа, а до лопаток всё равно не достаёшь. Давай, поворачивайся. Я хотел возразить, но почему-то промолчал. Просто повернулся спиной. Через секунду почувствовал, как он проводит намыленной мочалкой по моим плечам — осторожно, почти невесомо. Его пальцы коснулись моего позвоночника, и я вздрогнул. Не от холода. От чего-то другого, чему я пока не мог дать названия. — Ты чего дёргаешься? — спросил он тихо. — Я не сильно? — Нормально, — выдавил я. — Просто... щекотно. Он хмыкнул, но ничего не сказал. Просто продолжил — медленно, аккуратно, обходя содранные колени и синяки. В его движениях было что-то почти ритуальное, почти нежное. И в этот момент, в густом пару, среди голых стен и запаха мыла, я вдруг понял: он знает. Не умом. Не словами. Но он чувствует. И он не отстраняется. — Всё, — сказал он наконец и хлопнул меня по спине. — Теперь ты чистый. Почти как человек. — Почти? — я обернулся. — Почти, — он ухмыльнулся. — Волосы всё равно торчат. Но тут уж я бессилен. Лёха в другом углу пытался намылить голову и, кажется, попал мылом в глаза. — Сом! Лис! У вас вода есть? Я ничего не вижу! — Сейчас, — Сомов зачерпнул шайку и вылил её Лёхе на голову. Тот заорал — вода оказалась холодной. Я не выдержал и рассмеялся. Впервые за долгое время — по-настоящему, от души. Сомов посмотрел на меня с таким видом, будто я только что спел арию из оперы. — Ого, — сказал он. — Ты смеёшься. — Бывает, — ответил я. — Изредка. — Мне нравится, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего моё сердце пропустило удар. — Чаще бы так. Я отвёл взгляд и принялся смывать с себя мыло. Но внутри разливалось тепло — такое же горячее, как вода из шайки. Потом мы сидели в предбаннике — распаренные, красные, замотанные в полотенца. Лёха всё ещё тёр глаза, Сомов что-то рассказывал про вчерашний футбольный матч, а я просто сидел и смотрел, как пар поднимается к потолку. — Знаете, — сказал вдруг Лёха, — а всё-таки хорошо. Вот так. Вместе. — Конечно хорошо, — ответил Сомов. — Мы ж команда. Лис, Сом и Аист. — Я тебе сейчас устрою «Аиста», — буркнул Лёха, но беззлобно. Было видно, что прозвище ему, в общем-то, уже нравится. Хотя он никогда в этом не признается. — А что? — Сомов развёл руками. — Нормальная команда. Как в басне Крылова. Только мы не воз тянем. — А дурака валяем, — закончил я за него. — Именно, — он хлопнул меня по плечу. — И отлично себя чувствуем. Лёха улыбнулся и поднял руку, сжатую в кулак: — Дурака валяем, — повторил он. Я закатил глаза, но руку поднял тоже. И Сомов поднял. Так мы и сидели в предбаннике — три дурака с поднятыми кулаками, — и, наверное, со стороны это выглядело глупо. Но нам было всё равно. Потому что это был наш девиз. Наша команда. Наше лето.