Насовсем

Наказание, которое Валентина Петровна назначила мне «для профилактики», было простым и неумолимым: пять вёдер картошки. За то, что «пионер Велесков позволил себе отлёживаться в медпункте две недели, вместо того чтобы приносить пользу лагерю». Она сказала это с таким каменным лицом, что я не сразу понял — шутит она или нет. Не шутила. — Пять вёдер, Велесков. К ужину. И чтоб ни одного глазка. Проверю лично. Я чуть не застонал в голос, но вовремя прикусил щёку. — Так точно, товарищ главная вожатая. Сомов, сидевший рядом в столовой, сочувственно пихнул меня локтем: — Ничего, Лис. Полы — это не турник. С полов не падают. Наверное. — Спасибо, утешил, — буркнул я. После обеда я отправился в столовую. Пустую, тихую, пропахшую щами и хлоркой. Закатал рукава, взял нож, сел перед горой картошки и принялся за работу. Ладони, ещё не до конца зажившие после турника, саднили от каждого движения. Гора очисток росла, а ведро наполнялось медленно. Я чистил и думал о том, что вселенная, кажется, решила испытать меня на прочность всеми доступными способами. Дверь скрипнула. Я поднял взгляд. На пороге стояли Плюха и Костян. Те самые, что ещё недавно были на подхвате у Гайкина, — один коренастый и угрюмый, другой долговязый и вечно смущённый. Я напрягся, сжимая нож в руке. — Велесков, — начал Плюха, и голос его прозвучал тихо, без обычной грязи. — Надо поговорить. Костян молча кивнул, подтверждая. Он тёр ладони о шорты — нервничал. — Мы это… не мстить пришли. Если ты подумал — нет. Женька сам дурак. Мы ему говорили — не лезь к человеку, ну чего ты докопался? А он не слушал. Он вообще нас не особо слушал, если честно. — Он думал, что он главный, — буркнул Костян. — А мы так... мебель. Для массовки. Типа «пацаны, будьте рядом, пусть видят, что нас много». А когда тебя уносили — ты бы видел его рожу. Он испугался. Не за тебя — за себя. Что его накажут. И свалил сразу, как Никифоров на него наехал. Даже не оглянулся. А мы... мы дураки, что за ним ходили. Плюха поднял взгляд и посмотрел мне прямо в глаза. Серые, как у Гайкина, но без той холодной издёвки. — Короче, мы пришли сказать... ну, это. Неправильно всё было. С турником этим. С веночками. С «особой дружбой». Женька много чего говорил, мы поддакивали. А это всё херня. Мы, может, и не друзья тебе, но... в общем, извини. За всё. За тот раз тоже. И за сегодня. Если хочешь — можем помочь с картошкой. Тут до вечера одному ковыряться. Я смотрел на них с недоверием. Но потом подумал: если уж я сам решил не держать зла на Гайкина — хотя он мне такого наговорил, что до сих пор вспоминать тошно, — то на этих и подавно не стоит. Они хотя бы пришли. — Ладно, — кивнул я. — Только аккуратно. А то Петрова проверит — и придётся переделывать. Плюха выдохнул с облегчением. Костян даже улыбнулся — впервые за всё время. Они переглянулись и, не сговариваясь, стянули с соседнего стола ещё два фартука. — Не боись, — Плюха взял нож, осмотрел лезвие и, хмыкнув, принялся точить его о край стола. — Я в прошлом году на кухне помогал. У меня батя повар. Так что картошку я чищу как боженька. Глазок — враг, кожура — предатель. Будет тонкая, прозрачная, как пионерская совесть. Костян сел напротив и взял первую картофелину. Работал молча, не поднимая глаз, и только через пару минут вдруг сказал: — Женька... он не всегда таким был. В детстве нормальный пацан. А потом... не знаю. Может, дома что-то. Может, просто характер испортился. Но это не оправдание. То, что он тебе говорил — про «особую дружбу» — это вообще ни в какие ворота. Я тогда стоял и думал: «Бля, Костян, ты чего молчишь?» А я молчал. Потому что привык, что Женька главный. Привык быть мебелью, как Плюха сказал. Так что... это не только его вина. Это и наша тоже. Плюха крякнул, но не перебил. Только нож застучал быстрее. — Короче, — Костян наконец поднял взгляд, — если кто-то ещё будет к тебе лезть с такими разговорами — скажи нам. Мы теперь... ну, как бы это сказать... вроде как должны тебе. За всё. Я кивнул и снова взялся за нож. Втроём работа шла быстрее. Гора картошки постепенно уменьшалась, а ведро с очищенной — росло. Плюха травил байки про своего батю-повара, Костян иногда вставлял короткие реплики, а я слушал. И тут я заметил это. За окном столовой, в сгущающихся сумерках, мелькнула тень. Я поднял взгляд — и успел увидеть знакомый силуэт. Широкие плечи, прямая спина, очки, поблёскивающие в свете лампы изнутри. Юрий. Он стоял у окна — не внутри, а снаружи, — и, кажется, наблюдал. Всего секунду. А потом, встретившись со мной взглядом, коротко кивнул — едва заметно, одними уголками губ, — и исчез за углом. Будто его и не было. Я замер. Плюха с Костяном, увлечённые работой, ничего не заметили. Значит, он знал. Знал, что они придут. Может быть, даже сам их прислал. А может, просто проверял, как я тут, — и, увидев, что я не один, ушёл. Не вмешиваясь. Не требуя благодарности. Просто... присмотрел. Я опустил взгляд обратно в ведро. На душе стало странно тепло. Не от того, что кто-то решил мои проблемы. А от того, что кто-то просто был рядом. Даже когда я этого не видел. — Эй, Велесков, ты чего застыл? — Плюха помахал перед моим лицом картофелиной. — Уснул, что ли? — Нет, — я хмыкнул. — Просто задумался. Давайте дальше. И мы продолжили. К ужину все пять вёдер были готовы. Петрова, заглянувшая проверить, подозрительно прищурилась, но качество работы оценила: глазков действительно не было, кожура — тонкая, прозрачная, «как пионерская совесть», по выражению Плюхи. — Ладно, Велесков. Заслужил. Но учти — за любую провинность в следующий раз будешь драить туалеты. С хлоркой. Один. — Так точно, — ответил я. А Плюха и Костян, выходя из столовой, пихнули меня локтями — не грубо, а почти дружески, — и с тех пор уже не смотрели волками. И, кажется, в тот вечер я впервые за долгое время почувствовал, что лагерь — не такое уж плохое место. По крайней мере, иногда.