Лето примирений

Утром после завтрака прилетело несколько писем, почти подряд, словно по сговору: ещё одно от Вальбурги (Сириус его проигнорировал, но в груди засвербело раздражение, точно мелкая тваринка царапалась когтями), от Лили (она желала хорошего лета и шутливо извинялась за то, что отняла его лучшего друга) и от Римуса. «Доброе утро (день/вечер/ночь), Сириус. Я знаю, что пожалею, написав и отправив это письмо, но не могу иначе. Хочу быть с тобой настолько честным, насколько умею. Воспринимай его, как просто крик души, ни к чему не призывающий. Перед полнолунием меня одолевают плохие чувства. Джеймс заметил, что я не в духе, но я не собираюсь перед ним объясняться. Это касается только нас. Мой волк тоскует по Бродяге — я понимаю его эмоции столь же ясно и чётко, как свои. Но сам пока не готов встречать полную луну с тобой. Прости. Из-за этого противоречия мне кажется, что тело разрывает на части, и я понятия не имею, как усмирить это чувство. Прошу об одном: не суетись из-за меня — хотя ты, без сомнений, будешь. Не рвись ко мне, как только дочитаешь: пусть больно, я ни капли не соврал, написав, что пока не готов к полнолуниям с тобой. Как только луна уйдёт — уйдёт и боль. Поэтому я просто потерплю. Жаль, что моя связь с волком не такая независимая, как ваша — с вашими животными. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Правда надеюсь. Римус» Сириус едва дочитал. Хотелось выть. Трансгрессировать к Лунатику, сию же секунду. Навсегда заточить себя за решёткой, чтобы никогда к нему не приближаться, никогда больше не причинять ему боль. Ноги брыкались, будто жили своей жизнью. Сириус ударил по коленям, но они продолжили дёргаться, словно стремились сбежать. Он схватил рубашку, накинул на ходу. Быстрым, злым шагом спустился вниз. Кинул Альфарду «Я только прогуляться» и выскочил за дверь.

***

Сириус подцепил его в полузаросшем сквере, о котором узнал от первого и единственного парня, с которым целовался. В нём уже давно мало кто обитал, поэтому можно было относительно спокойно и безопасно найти себе кого-нибудь для мелкой интрижки. Даже днём, если повезёт. Он спросил: —Надеюсь, ты чист? Я — да, если что, совсем недавно проверялся. Сириус кивнул, хотя ни раньше, ни в тот момент не был уверен, что понимает вопрос в полной мере. —Хорошо. — произнёс он — Но, с защитой лучше, чем без, кто бы что ни говорил. Безопаснее. Если ты против резинок — тогда сорри, чувак, облом выйдет. —Я только с ними. Сириус краем сознания вспомнил что-то о магловской эпидемии, но в голове не нашлось ни названия, ни чего-то конкретного. Он был волшебником, а значит, его это не касалось, теснилось мелкой неважной сноской о чьих-то далёких, чужих жизнях. Но сексом он всегда занимался с защитой — из-за Мэри и отвращения от мысли, что он оставит частички себя на чьём-нибудь теле — или, что хуже, наоборот. Ему казалось, это подтвердит на телесном, материальном уровне, что он окончательно и бесповоротно испорчен. —Моя скромная обитель. — объявил он, проведя Сириуса к себе. Его маленькую квартирку заполняло немаленькое количество книг, в основном старых, потрёпанных, словно с барахолки или дедушкиного чердака. Сириус подумал, что в последнее время книги объявили его разыскиваемым номер один и организовали преследование. —Морис, не читал? — спросил он, взяв в руки одну. Сириус помотал головой. —Не слышал о таком авторе. Он усмехнулся — беззлобно, как над не самой смешной шуткой. —Это не автор, а книга так называется. Она о таких, как мы. Классная, мне понравилась. Сириус поёжился. О каких "таких" — уточнять не стал. —Ой да ладно тебе! Не стыдись того, кем являешься. Вот увидишь, ещё пара десятков лет и нас начнут принимать с распростёртыми объятиями. Сириус чуть не выпалил "Да откуда тебе знать, кем я являюсь", но смолчал. Он был не в настроении. Ему срочно требовалось спустить пар. Забыться и забыть. —Ты уже бывал с... Сириус ответил сквозь желание помыться. —Да. Несколько раз. —И когда успел? Такой юный... —Сам же не многим старше. Он не ответил, только мягко, вельветово усмехнулся и провёл костяшками по челюсти Сириуса. Спросил, хочет ли он поцеловаться. —Я не целуюсь. В его глазах поселился смех. —Бережёшь поцелуи для того самого? Да ты романтик! Сириус впервые слышал, чтобы его так называли. К щекам прилило — он сам не понял, отчего. —Эй, ну что ты? Я ж пошутил. И, между нами, быть романтиком — совсем не стыдно. Я вот так не умею, а если ты умеешь — дорожи этим. От этих слов и доброго тона почему-то захотелось расплакаться. —Можешь быть сверху, если хочешь. Я подготовлен. —Я плохо умею. —Ничего, научишься. Так хочешь? Сириус заторможено кивнул. Когда перед лицом очутилась оголённая спина, Сириус приклеился взглядом к родинке на плече. Формой она напоминала полумесяц и находилась почти там же, где у Лунатика пролегал один из шрамов. Сириус закрыл глаза и не открывал до самого конца. На душе стало мерзко, будто он предал, или осквернил крупицу светлого, родного образа. Кончил он без эйфории.

***

На третьем курсе Джеймс объявил, что его поцеловала одна из поклонниц. —Прям подскочила после матча, на шею повесилась, прикиньте! И как засосала! У меня губы до сих пор горят, потрогайте! Он протянулся к ребятам, будто напрашивался на ещё один поцелуй. Сириус рассмеялся и отпихнул его обеими руками. —Придурок, не собираюсь я твои губы трогать! —А я надеялся, что из всей нашей компании первый поцелуй перепадёт Питеру. — Бесстрастно произнёс Римус, глядя в учебник. Джеймс всплеснул руками. Он выглядел до смешного обиженным, как карикатурный человечек с газетных страниц. —Лунатик, ты меня совсем не любишь! —Я не люблю твою самодовольную улыбку. —То есть не любишь его. — Сказал Питер. — Потому он и есть сплошная ходячая самодовольная улыбка. Сириус швырнул в Питера подушкой. —Эй, полегче, вы говорите о моём любимом брате! —Такое братство не считается. —Ещё как считается! Джеймс тем временем ходил по комнате с отрешённым видом, словно разговор его не касался, и потирал губы тыльной стороной руки. —Надо их помыть. Нет, не надо. Это же всё-таки мой первый поцелуй. Но он же не от Лили... — Джеймс простонал и рухнул на кровать, как подстреленный. — Не от Лили! Великий Годрик, я сейчас умру! Сириус смешливо взглянул на Римуса. Тот смотрелся как уютная вязаная игрушка, в мягком пушистом свитере и с отросшими волосами. На секунду он отвлёкся от учебника и забавно почесал нос. В тот момент он выглядел непозволительно мило. В голове промелькнула мысль: а каков на вкус поцелуй с ним? Римус поднял взгляд и посмотрел на Сириуса. Внутри словно вспыхнул пожар. Сириус выждал мгновение и пристыженно отвёл глаза. Думать вот так о друге — мальчике — было совершено неправильно. На четвёртом курсе Сириус захотел исчезнуть с лица земли — но этого не случилось. Стоял погожий, почти по-летнему тёплый день. Он и Римус шагали по траве мимо здания школы. Всё вокруг было по-ноябрьски выгоревшим, нереальным, как фотография с искажёнными красками. На секунду Сириус сбился — у его кеда развязался шнурок. —Поторопись, Бродяга, я тебя уже обогнал! Рубашка Римуса сияла в свете солнца, свободная, белая почти до ослепительного; под ней — знакомое до каждой косточки тело, и тонкая полоса кожи, видневшаяся в прорези у ворота. Отросшие волосы — золотистые, трепещущие, точно воздушная карамель, что тянется тонкими нитями. Уши — на просвет почти леденцы — хотелось положить их на кончик языка и закрыть в блаженстве глаза. Римус улыбался распахнуто-широко и выглядел так, словно сошёл с пасторальной картины. Сириус чуть не захлебнулся: от вида, от вспышки воображения. Он пару раз видел Римуса голым во время полнолуний, но тогда мог думать лишь о том, какой он сильный, выносливый и в то же время хрупкий. Хотел собрать его по осколкам, заклеить все трещины-шрамы. Никогда ему в голову не лезли непотребные, жарко-постыдные мысли: обнажённая кожа, и сокровенные прикосновения, и губы — там, где они не должны находиться, и переплетение ног, пальцев — всего, чем можно друг до друга дотронуться. Никогда и ни о ком он не думал вот так — до того, с виду совсем невинного, момента. В тот же вечер ребята фантазировали о будущем. Римус сказал, что представляет себя в маленьком уютном домике, затерянном в глуши. У него есть всё необходимое, он чувствует себя в полной безопасности. Ему не нужно бояться, что он кого-то тронет или кто-то тронет его. Почему-то в его рассказах всегда фигурировало одинокое "я" и никогда — мы. Почему-то Сириус ощутил странную боль от того, что Римус ни разу не упомянул рядом его. Той ночью ему снилась избушка среди густой заросли деревьев, треск костра на заднем дворе, танцы, сокрытые от чужих глаз, и тёплое присутствие близкого человека.

***

Домой к дяде Сириус вернулся в настроении настолько паршивом, что лучше бы утопился. Подходя ближе, он заметил на крыльце знакомую фигуру. Подойдя ещё ближе, понял, что это друг Альфарда. Он спускался по ступеням, чуть наклонив голову. Шею облегал строгий, как на рясах, ворот. Светлые волосы были собраны в высокий хвост и оголяли ухо с вереницей серебристых колечек. Сириусу будто врезали под дых. Он вдруг понял, почему этот человек показался ему смутно знакомым — видел его раньше, до того, как ушёл к дяде. Однажды, во время весенних каникул, он тайком, из мрачного любопытства, проник в клуб. Особый клуб. Намазался зельем, рецепт которого случайно вычитал в одной из занудных книжек Лунатика, и стал почти неприметным — охранник на входе если и заметил его, то ему было всё равно. В клубе было тесно и грязно. Грязь лилась из колонок, из движений людей, выхваченных радужными вспышками; из того, как они прижимались друг к другу. Из их открытых поцелуев. Из их страсти. Свободы. Сириус едва мог дышать. Чувствовал себя так, словно слишком много выпил, голова закружилась, а сердцу стало тесно, как в клетке. Он ушёл почти сразу. И точно видел в толпе этого мужчину — от него было сложно отвести взгляд. Он выглядел как плод любви святоши и грешника. —О, Сириус, добрый день! — приветливо воскликнул он. — Мне очень жаль, что мы в прошлый раз друг другу не представились. Я — Бернард, Берни. Сириус пожал протянутую руку, ощущая болезненную вспышку адреналина, от которой затрещала кожа. Ему и так было тошно. А тут ещё друг Альфарда оказался из этих. Как давно он врал и скрывался? И знал ли Альфард? А если знал — почему не послал куда подальше? —И что это вы тут забыли? —Мы с друзьями решали кое-какие дела. Все уже разошлись, а я немного задержался, заполнял скучные взрослые бумажки. — Он кивнул на портфель через плечо. —А мой дядя? —Решил немного прогуляться с остальными. Не переживай, скоро вернётся. Сириус впился взглядом в его глаза. Чертовски красивые, аж крыша ехала. А она и без того ехала. Внутри всё клокотало. Сириус хотел сам не знал чего. —Нам надо поговорить. Берни удивлённо приподнял брови. —Да? Ну как скажешь. Но у меня всего несколько минут. —Не здесь, в доме. —Ладно. — прозвучало почти как вопрос. Они прошли в гостиную. Свет бархатно лился сквозь шторы. Едва очутившись в прочных стенах, Сириус, с колотящимся сердцем, обернулся к Берни, который шёл позади, и заявил. —Я в курсе, что ты голубой. И что ты меня хочешь. Берни округлил глаза, словно поперхнулся. —Что, прости? —Что слышал. У тебя стоит на мужиков. И ты меня хочешь. Сириус не ожидал, что скажет именно это. Им управляло неосознанное чувство, и слова будто рождались из глубины. Берни потряс головой. На серьгах замерцали блики. —Погоди, что, откуда ты... Нет, стоп. — даже вскинул ладони, будто правда мог что-то и кого-то остановить. — Допустим, насчёт первого, не знаю, каким образом, ты прав, хотя слова используешь некрасиво. Я не из тех, кто станет себя отрицать. Но второе... Господи, да как тебе это в голову пришло? Сириус зло усмехнулся. Глотку раздирали шипы. —Да брось. Я знаю, что хорош собой. Видел, с каким интересом ты на меня смотрел. Давай, не прикидывайся невинным. Мы же сейчас здесь одни. Тебя никто не остановит. На секунду ему показалось, что должно что-то произойти. Что воздух сгустился и накалился, а на щеках Берни запылал интерес. А потом он опять потряс головой, как будто такие простые слова не могли в ней уложиться, и его лицо обрело странное, сосредоточенное выражение. —Сириус, Бога ради, ты ещё ребёнок. Я не могу тобой пользоваться и не хочу причинять тебе вред, у меня даже мысли такой не было. Чувства скакали, сбивая друг друга. Сквозь их цокот Сириус даже не мог расслышать, чего на самом деле добивается. —Хватит притворяться, тебе понравится быть грязным. — Сказал он тоном, тёмным как яд. — Да ты и так грязный гомик, просто пытаешься казаться правильным и хорошим. Но никогда таким не станешь, даже если будешь упоминать Бога через каждое слово. Сириус подошёл ближе, с приподнятым подбородком — ну, сделай что-нибудь. Выеби со злости. Обзови такими словами, от которых из ушей пойдёт кровь. Ударь. Чтобы так больно, что все чувства отключатся. Он это. Нахуй. Заслужил. Берни отшагнул. В его взгляде не читалась злость — только грусть. Будто в поведении Сириуса он увидел что-то смутно знакомое. —Ты злишься и провоцируешь, Сириус. Но со мной это не сработает. Под рёбрами утонул крик. Сириус не разобрал слов, только ощущение — резкое, острое. —Ничего я не… —Иногда нам кажется, что мы хотим и заслуживаем чего-то неправильного. — Мягко перебил Берни. Слишком мягко, слишком спокойно. Не к месту. — Что заслуживаем злости, боли и наказания. Что должны сами их найти или вызвать. Но это не так. На самом деле мы нуждаемся совсем в другом и заслуживаем лучшего. Всё внутри запротестовало — против слов, их смысла, против того, что ему пытаются внушить морализаторское, доброе, успокоить, вместо того, чтобы дать предсказуемость. В горле и глазах образовался ком. Как тогда, когда его назвали романтиком. —Да нахер мне сдалась твоя псевдофилософия! Не пытайся прикрыться красивыми словами! Не прикидывайся, что хоть что-то понимаешь! Уголок глаза ослепил солнечный луч. Сознание зацепилось за краткую мысль, другой путь, которым можно пойти. Сириус сбавил громкость и подошёл ещё ближе, на расстояние вытянутой руки, даже меньше. —Слу-ушай, а если я пойду и всем расскажу, что ты пидор, а? Как тогда заговоришь? Продолжишь разыгрывать само спокойствие или врежешь наконец? На долю секунды лицо Берни исказилось, но потом вернулось в прежнюю сдержанность. —Тебе от этого станет лучше? И как ты всем объяснишь, что понял? Наврёшь, что я тебя домогался? Или придумаешь что-нибудь ещё? — Его тон стал ещё мягче, как бархат солнца. —Тот Сириус, о котором рассказывал Альфард, пусть и любит устраивать беспорядок, но он никогда не стал бы поступать так. Не стал бы причинять людям вред. Он уже причинял. И знал, что ему нет прощения. —Я не пытаюсь диктовать тебе, кто ты и какой, Сириус, и не давлю на чувство стыда. Просто подумай, ты правда хочешь это сделать, тебе это правда нужно? Только честно. Внутри бурлили яростные слёзы. Сириус будто пытался по привычке врезаться со всего размаху в стену, напороться на шипы, но стена превратилась в мягкий матрас, а шипы — в пух. Это сбивало с толку и отрезвляло сильнее, чем самая оглушительная пощёчина; или наказание, или вспышка гнева, к которым он привык. —Да, вот именно, ты понятия не имеешь, какой я, что я делаю, а что — нет! Не можешь диктовать! Не понимаешь, что мне нужно! И никогда не поймёшь, потому что я совсем не такой как ты! – голос дрогнул, стал тише, будто раскололся. Пришла боль, другая, скорее грустная, чем злая. — Не грёбаный гомик. Я просто… проверял, насколько ты мудак и извращенец. Как быстро разозлишься. На несколько секунд повисло молчание. Сириусу показалось, что он свернул не туда, что в чём-то сознался, сам того не ведая. На позвоночник навалилась усталость. —Ты прав, я не могу знать, чего ты хочешь, и понять, что тобой движет. — Сказал Берни. — Но можешь ты сам, если постараешься. Сириус растерянно посмотрел Берни в лицо. Дышать было тяжело, но буря внутри неожиданно начала утихать, будто поняла, что ничего не добьётся. В голове стало пусто — ни одной мысли, какие ещё слова произнести, чтобы вызвать ответный гнев, хоть какую-нибудь предсказуемую реакцию, которую он сможет контролировать и вести. Не в драку же лезть. Хотя удар у Сириуса был отменный. —Успокаиваешься? — спросил Берни. — Вот и хорошо. Можешь не волноваться, этот разговор останется между нами. Только пообещай не делать ничего… опасного для себя. Это не лучший выход, поверь. Сириус глупо моргнул. Эти слова, то, с какой мягкостью они сказаны, казалось… слишком. Он же не собирался ничего с собой делать. Такие мысли — удел слабаков и трусов, как его брат. Но что-то в просьбе Берни заставило его неосознанно кивнуть. — Хорошо. Надеюсь, ты сдержишь свои слова, ради себя самого. А теперь я, с твоего позволения, пойду, пока твоя злость не придумала что-нибудь ещё. У меня много дел. Сириус его не остановил, ничего не сказал, совсем ничего. Стало тоскливо и почему-то очень одиноко. —У Алфи есть боксёрская груша, в подвале. — Обронил через плечо Берни. — Если тебе так надо куда-то деть злость и ненависть — лучше воспользуйся ей. Всё равно давно висит без дела. Сириус перекачнулся с ноги на ногу. Эмоции немного утихли, стало до смерти неловко. Он в который раз втянул в своё дерьмо ни в чём не провинившегося перед ним человека. Просто потому что тот оказался в неудачном месте в неудачное время — и выглядел удобной мишенью. —Ну, хорошего тебе дня, Сириус. — Сказал на прощание Берни. — Надеюсь, ты справишься со... Всем, что тебя гложет. Чем бы оно ни было. И не бойся попросить помощи у дяди или любого, кому доверяешь. Поговори с ним, уверен, он выслушает. Затем он вышел. Сириусу показалось, что перед уходом он услышал тяжёлый вздох, будто Берни всё это время задерживал дыхание и выпустил кислород только у самой двери.

***

В подвале правда нашлась груша. К ней давно не прикасались, она успела покрыться тонким слоем пыли. Сириус отыскал полотенце, наспех протёр её. Нанёс удар, представив, как его бьют в ответ. Ещё один. И ещё. Колотил до тех пор, пока мышцы и костяшки не заныли, а голова не загудела от пустоты. Потом он устало лёг на диван, даже не ополоснувшись. В воображении возникло другое развитие событий. То, в котором Берни всё-таки поддался. Врезал ему с размаху. Или оттрахал. Грубо, яростно — не из желания, а из злобы. А Сириус потом начал бы злиться на себя ещё сильнее. Он рвано вдохнул, на секунду забыв, где находится. Ноги задрожали — как иногда уже бывало. Он поднялся, не в силах лежать на месте. Принялся расхаживать туда-сюда, бессмысленными кругами. Смог бы он смотреть в глаза Альфарду, после того, как оказался вытраханным или избитым его другом, в его доме? После того, как сам напросился. К панике примешалось что-то ещё. Белое, светлое. Благодарность. За неслучившееся. За невозмутимое спокойствие и доброту, которой он не заслужил. В ту же секунду Сириус пожалел, что наговорил Берни столько плохих слов. Пусть он и оказался гомиком, но, кажется, оставался сдержанным, добрым, разумным человеком. Наверное, друг из него тоже хороший. И это говорило о нём намного больше, чем то, с кем он спит.

***

Перед ужином вернулся Альфард. К его приходу Сириус всё-таки дотащил себя до душа и нехотя пожевал оставленный дядей обед. Смотреть в лицо Альфарду было стыдно. Альфард, кажется, это заметил, потому что, когда Сириус оторвал взгляд от тарелки, его встретили проницательные, участливые глаза. —Ты в порядке, Сири? —Конечно, в полном. Альфард слегка поджал губы. —А ведёшь себя так, будто нет. Знаешь, я не хочу давить... —Вот и не дави. Альфард чуть наклонился назад. —Ладно, как скажешь. Просто знай, что я всегда готов выслушать. —Ага. Спасибо, типа. — Сириус почесал затылок. Дядя изо всех сил старался о нём позаботиться, а он вёл себя как полный придурок. — Это потому что я подросток. Гормоны, все дела. —Новое место, друзья далеко. — Подхватил Альфард. — Семья надоела. Сириус невольно улыбнулся. —Да, точно. Ты прям ясновидящий. Альфард приоткрыл рот, но ничего не успел сказать. Раздался стук. —Ты кого-нибудь ждёшь? — спросил Сириус. —Нет, а ты? —Тоже. Альфард встал. —Наверное, кто-то из друзей, по срочным делам. Ты сиди, я открою. Сириус напрягся. В воздухе витало нехорошее предчувствие. Несколько секунд стояла полная тишина. А потом её взорвал голос Вальбурги. —ГДЕ. МОЙ. СЫН?!