Лето примирений

Несколько дней подряд Сириус выискивал в дяде хоть какие-то признаки, по которым должен был догадаться о его предпочтениях: что-то стереотипное, яркие маячки, кричащие о тяге к мужчинам; но с каждой попыткой натыкался на стену обыденности: Альфард был просто человеком немного за сорок, без броских опознавательных знаков. Да, у него хорошо получалось готовить — но это можно списать на то, что он долго жил один и от необходимости научился. Да, он носил опрятную, стильную одежду — но то же самое Сириус мог сказать о многих своих знакомых, вспомнить хотя бы Реджи, который был отъявленным чистоплюем и модником. Да, Альфард любил группы и исполнителей, о которых ходили разные слухи — но их также любили мародёры и многие друзья; что мелочиться — весь мир. Единственное, что Сириус мог сказать точно: у Альфарда был как минимум один друг гомосексуал. Наверное, он должен был догадаться, когда узнал о Берни, но предпочёл остаться слепым. С каждым днём, с каждой провальной попыткой примирить свои знания о дяде с представлениями о гомосексуалах Сириус всё чаще ловил себя на мысли, что эти представления, чьих истоков он даже не помнил, не имеют ничего общего с реальностью. Ни с Альфардом, ни с большинством парней и мужчин, которых он цеплял в постыдных сексуальных метаниях. Он видел и стереотипно-жеманных, развратных, гламурных, в клубе — месте, где все вели себя свободно и открыто — однако даже там было много самых разных людей, словно разноцветных кусочков мозаики. С каждой попыткой Сириус чувствовал, как прежний мир медленно рушится и на его месте выстраивается новый: он складывался из рассказов Альфарда об отношениях с Джоном, из новых мыслей и наблюдений, из воспоминаний и чувств, которые прорывались сквозь рёбра, будто лоза через решётку. Иногда Сириус выпадал из реальности в размышления или их сонливое отсутствие — а возвращался с ощущением, что больше не чувствует себя одиноким. Что, может быть, найдутся другие, кому он однажды решит признаться. Потому что он слишком устал притворяться и ненавидеть. Нуждался, чтобы любимые люди выслушали каждое слово и пообещали, что всё равно останутся рядом, даже если он такой.

***

Телевизор мельтешил бессмысленной вечерней передачей — в голове Сириуса она не задерживалась, распадаясь на всполохи цвета и фрагменты звука. Он не столько думал о чём-то своём, сколько вообще не думал. Провалился в успокоительную тишину, будто сон. В дядином доме было легко погружаться в безмыслие. Особенно под закатным светом, который делал всё чуточку внеземным, проникая сквозь большие окна, разливаясь тёплым сиропом по всем поверхностям. Когда он на секунду подумал, что сейчас по-настоящему уснёт, до него тихо дотронулся голос Альфарда. —Сири, ты хочешь поговорить о твоём друге, Римусе? Сириус вынырнул в реальность и неуверенно пожал плечами. Он смутно помнил, как рассказал Альфарду о влюблённости в Римуса, как ошеломительно свободно было выпускать из себя сопрелые слова и знать, что их слышат… но затрагивать эту тему ещё раз — словно дёргать воспалённые нервы. Поэтому Сириус был благодарен Альфарду за то, что он не стал сразу к ней возвращаться — ждал несколько дней, словно давал свежей ране обрасти коркой. —Не знаю. Возможно. Скорее да? Альфард сел рядом на диван — такой участливый, что почти тошно. От него пахло одеколоном, который Сириус втайне считал старомодным, но не хотел задеть дядю своим мнением. Он и без того причинил ему слишком много боли. —Если передумаешь — скажи, давить не буду. Сириус кивнул. Альфард задумчиво почесал подбородок, обросший длинной щетиной. —Значит, ты думаешь, что влюблён в него? Сириус от такой формулировки едва не дёрнулся — поздно подумав, что Альфард, вероятно, выбрал её специально, чтобы увидеть его трезвую реакцию. —Я знаю. Он знал — всеми своими мыслями, всем телом, до боли в кончиках пальцев. —Вот какого хрена всё именно так? — спросил он, не сдерживаясь. — Мне как будто мало проблем с предками? Или со всем остальным? Хоть что-то в моей жизни может быть хорошо? Хоть в чём-то я могу быть нормальным? —Сири, мы уже обсуждали вопрос о нормальности. —Да помню я. Может, тебе проще считать себя нормальным, но я… — Сириус неопределённо взмахнул рукой, словно от переизбытка эмоций или нащупывая ответ, будто он мог парить в воздухе невидимой взвесью. — Вот почему тебе так легко? —Сири, уж прости за снисходительность, но я пожил дольше тебя. И успел осмыслить больше разных вещей. Поначалу я тоже не понимал и терзался. Но потом мне пришло в голову, что это просто часть меня, и я либо принимаю её, либо нет. Я принял, что с детства был белой вороной в семье, что шляпа хотела отправить меня на Хаффлпафф — да, и такое было, но я вымолил Слизерин — и что меня всегда тянуло к маглам. И свою любовь к мужчинам тоже принял, потому что иначе мог бы с тем же успехом закопать себя в могилу. От его слов будто на физическом уровне пахнуло прелой землёй и душным, спёртым воздухом, который оседает в лёгких, как отрава. Сириус поёжился. Подумал о том, как совсем недавно иногда представлял себя умирающим в глухом одиночестве. Он больше не хотел так. Хотел дышать и чувствовать свободно. Если бы это было так просто. —Сири, не кори себя ни за то, какой ты, ни за то, что не можешь быстро это принять. — Альфард дотронулся до его плеча — не слишком мягко, скорее заземляя, показывая, что он здесь, рядом, и никуда больше не уйдёт. — Ты и так многое осмыслил за последнее время. То, что ты рассказал о себе и Римусе в тот же день, когда я признался о нас с Джоном — это очень смело. —Это очень пьяно. — влажно усмехнулся Сириус. —Может и так. Что моих слов не отменяет. Сириус потёр глаз. Он чесался так сильно, будто стремился вытечь. —Я вроде как начинаю смириться с тем, что… ну, с тем, что я, наверное, как ты. Но Римус… Это же Римус, давний друг. Как я могу… —Ты не можешь себе приказывать, в кого влюбляться. —Знаю. И это самое, бл, паршивое. — Сириус моргнул, напрягся, ощутив себя слишком уязвимым, на грани очередного раскола. Чтобы это скрыть, он одел голос в легкомысленный, звенящий наивностью тон. — У тебя нет универсальной инструкции, как быть в таких ситуациях? Что-то типа «делай так и вот так, а этого лучше не делай»? Альфард сочувственно улыбнулся. —Нет, к сожалению. Я в похожих не бывал, а мои знакомые. Скажем так, всё очень индивидуально и зависит от целой массы вещей. Но, если тебе важно знать моё мнение: я думаю, нужно отталкиваться от того, что ты считаешь правильным и нужным. Считаешь, стоит ему признаться? Или нет? Ни один выбор не будет лёгким, но он будет твоим и либо поставит точку, либо откроет двери к чему-то новому. Сириус вздохнул. —Вот спасибо. Очень воодушевляюще и конкретно. —Не хочу обманывать, что это легко и можно предсказать наперёд. — сказал Альфард. — Но, какое решение ты бы ни принял, и к чему бы оно ни привело, постараюсь поддержать. Сириус выдавил улыбку и Альфард в ответ потрепал его по плечу. Возможно, безусловная поддержка в те моменты, когда Сириусу казалось, что любой его шаг приведёт к падению — большее, на что он мог рассчитывать в этой жизни.

***

На следующее утро Сириус пожелал провалиться куда-нибудь далеко и надолго. Он просто шёл на кухню за соком, погружённый в свои мысли настолько глубоко, что не обратил внимания, есть ли в столовой или кухне кто-то ещё. Его буднично поприветствовал голос Берни, расколов скорлупу и выдернув в реальность: —Добрый день, Сириус. Захотелось развернуться и срочно уйти, но Сириуса словно пригвоздило к полу. Голова запылала, точно подожжённая спичка. —Да, добрый… я… Он, кажется, утратил способность к адекватной речи. Под кожей словно растопили камин. Сириус всерьёз подумал, что можно нарушить указ о секретности и аппарировать. Или осыпать Берни всевозможными грубыми словами, чтобы он никогда больше не приходил. Ни один вариант не звучал как хорошая идея. Альфард водрузил подбородок на ладонь, прикинулся, что с упоением разглядывает уголок одной из тумб. —Кажется, вам есть о чём поговорить. Я могу ненадолго выйти, если нужно. —Как Сириус решит. — Сказал Берни своим фирменным спокойным тоном. —Я… можешь не уходить. Почему-то в тот момент он был готов в очередной раз опозориться перед Альфардом, лишь бы тот остался рядом, вместе с его безмолвной поддержкой. На секунду наступила полнейшая тишина — только неловкость незримо подрагивала в воздухе. —Я… — Сириус прокашлялся. — Я должен извиниться. За тогда. Я был совсем не в себе. Это было… Это было больше обо мне, чем о вас, понимаете? Я не думаю о вас то, что тогда наговорил. Не думаю о вас плохо. Вы вообще-то очень добрый. Он сглотнул. Горело даже внутри горла и все слова казались нелепыми, недостаточными, плоскими оттисками настоящих смыслов и мыслей. —Я знаю, Сириус. — тихим голосом сказал Берни. — Я тоже не думаю о тебе плохо. Я рад, что тебе, кажется, лучше. Спасибо за извинения, хотя они не столь уж обязательны. Сириус обмяк — словно со спины свалился большой груз, который не позволял вдыхать и выдыхать полной грудью. —Да, круто. Тогда, всё путём? —Конечно. Сириус кивнул. Он не знал, что ещё сказать и нужно ли вообще что-то говорить. Альфард вернулся от созерцания тумбы, когда опять повисла тишина, с таким видом, будто вообще ничего не слышал. —Сири, можешь присоединиться к нашим скучным разговорам, если хочешь. Любишь рассуждать о политике и экономике в компании взрослых зануд? Сириус помотал головой, едва не хохотнув — и от вопроса, и от облегчения. —Знаешь, даже разговор с Молнией звучит веселее, а она вообще говорить не умеет. Альфард размеренно отцедил чая из своей любимой абрикосовой кружки. —В твоём возрасте я бы ответил так же. —Тогда вы двое не захотели бы встретить юного меня. — усмехнулся Берни. — Вот уж кто, без сомнений, был самым занудным человеком на свете. Альфард, к облегчению Сириуса, не стал разведывать, что произошло и за что он просил прощения — только спросил «Всё в порядке, Сири?» и ласково кивнул, когда Сириус ответил: «Да, в полном. Я просто вёл себя как типичный Сириус и мне за это стыдно. Но теперь всё хорошо» Он сам удивился тому, насколько близко к правде прозвучали эти слова.

***

Внутри дом стал чище и веселее. Они полностью пробрались в кабинете-библиотеке, заглянули в подвал-тренировочный-зал и даже наведались в зал созидания. —Так мастерскую называл Джон. Если у него появлялась возможность дать чему-нибудь пафосное название — он ею пользовался. Память о Джоне пропитала весь дом: его картинами, гербариями, мелочами, оставленными его рукой. Задержавшись одним утром в прихожей, Сириус заметил, что на стене, среди разномастного декора, висит несколько его картин — маленьких, скромно притаившихся среди общей пестроты. Заметил крошечные, словно нарисованные в приступе скуки, узоры на одной из кухонных тумб; сбитый уголок кофейного столика — Альфард рассказал, что Джон бывал на редкость неуклюжим в том, чтобы передвигаться на своих двоих, и часто, поднимаясь с дивана, умудрялся непостижимым образом натыкаться на столик; поведал, что между ними иногда случались ссоры из-за сущих пустяков, и после каждой Джон рисовал ему примирительный портрет — Альфард был готов пережить любой скандал ради этих моментов. На вопрос Сириуса "Как вам удалось жить вместе?" ответил, что они прикидывались друзьями-холостяками, знакомыми с давних времён. —Кто знает, может, люди нам не верили. Но нам повезло с соседями: они не сильно вмешиваются в чужие жизни, а мы не вмешивались в их. Нас если не принимали, то, как минимум, благосклонно терпели. А потом, когда он умер... Я долго почти не выходил из дома и выпал из жизни. Про меня, наверное, почти забыли. Сириус слушал дядины истории и чувствовал себя как странный человек на одной из картин Джона: краски словно не стыковались, и каждая половина лица выражала что-то своё. От этой картины хотелось спрятаться. На неё хотелось смотреть целую вечность, пытаясь разгадать. Сириус тоже хотел сбежать — и разгадать себя целиком. Стыд от рассказов Альфарда сплетался с неверием — неужели возможно вот так? — и негодованием, и восхищением. И завистью, которая безнадёжно горчила в горле.

***

Спустя несколько недель, наполненных уборкой и тихим бытом, перед тем, как дядя предложил улучшить дом ещё и снаружи, Сириус узнал, что у Альфарда был гараж. Сириус его и так замечал, но считал пустым, поэтому его существование вылетало из головы. Он ни разу не видел, чтобы дядя ездил на машине или чём-либо ещё. Хотя, наверное, в мире маглов жить без гаража — ещё более странно. —Тебе понравится то, что я сейчас покажу. — загадочно объявил Альфард. Сириус ощутил себя ребёнком, которому намекнули на давно припасённый приятный сюрприз. На улице стоял персиковый закат, словно в воздухе пролился густой сок. А в гараже царили полутьма и неискоренимый запах пыли. —Сюда я тоже давно не заходил. — сказал Альфард. — Но утром, пока ты нагло дрых, решил немного прибраться. —И ничего я не нагло. — насупился Сириус. — Подумаешь, лежал до двенадцати. У меня молодой организм, ему нужен отдых, типа того. —Тогда не буди меня, если я тоже захочу проспать до обеда. У меня организм уже старый. Из Сириуса просыпался смех, пружиня от серых стен. —Замётано, старикашка! Альфард жестом подозвал его к себе. —Вот, посмотри. Отступил в сторону, сдёрнул покрывало — тёмное, так что оно сливалось с тенями, и Сириус его не сразу заметил. От увиденного сердце на мгновение замерло. Сириус моргнул, но картина перед глазами ни капли не изменилась. —Это… офигеть! Чёрт, офигеть! Перед ними стоял самый настоящий мотоцикл, тёмный как чернильное небо, с переливчатым серебром и огромными, будто глаза живого существа, фарами. Сириус обернулся к Альфарду. Внутри вен словно бурлило шампанское. —У тебя всё это время был чёртов мотоцикл?! —Увы, да. —Увы? Да это самая крутая новость за всё лето! Дашь покататься? Альфард вскинул ладонь. —Сири, спокойнее, пожалуйста. Ты хоть знаешь, как с ними обращаться? Сириус быстро-быстро закивал, чуть не припрыгивая. —Ага. У папы Лунатика есть, он нас всех немного учил. Так дашь? Альфард закатил глаза — мол, ну ты и дитя. —Думаешь, я бы тебе его показал, если бы не разрешал покататься? Дам, конечно, но не раньше, чем ты уверенно ответишь на все мои вопросы о том, как на нём ездить и как за ним ухаживать. У меня есть пособия, я дам почитать. И сам покажу-расскажу. Сириус скривился. —Ты мне устроишь экзамен, да ты серьёзно? —Абсолютно. — кивнул Альфард. Свет в его лице надломился. — Когда Джон был… когда Джон был, чаще всего именно он на нём катался. Этот мотоцикл принадлежал больше ему, чем мне, хотя это я о нём мечтал. Он иногда лихачил и торопился, но каждый раз всё обходилось. Я доверяю тебе, Сири, и хочу, чтобы ты был рад и не имею права запрещать тебе, только потому что мне страшно. Бесплотное «Но» повисло между их лиц. Сириус опустил взгляд. Одно то, что Альфард решился доверить ему мотоцикл, с которым связано столько воспоминаний, в том числе тревожных, заслуживало уважения. Сириус должен быть как минимум благодарен. —Хорошо. Я не стану садиться на него, пока ты не разрешишь. И сильно рисковым не буду. Клянусь рогами моего друга. Альфард вскинул бровь, но никаких комментариев не дал. —Я тебе доверяю, Сириус. Сильнее, чем опасаюсь. А просто сесть ты можешь хоть сейчас. Сириус аж облизнулся. Потёр ладони. И, представляя себя героем магловского фильма про крутых парней, сел. Губы расплылись в улыбке. Он кинул на Альфарда горящий взгляд; Альфард хрупко улыбнулся в ответ. А Сириус уже вовсю мечтал о том, как заведёт мотор, и мотоцикл зарычит драконом, и они вдвоём помчатся по улицам, по дорогам, и воспарят в небо, и, может быть, он сумеет дотянуться до луны, и из всех существующих чувств останется только свобода, безграничная, как свет.