Здравствуй, дерево

Мальчишка смотрел каждый раз на него с сочувствием - мол, этот сумасшедший опять с деревом шепчется. Как-то, ещё когда был совсем мелким, даже спросил: - Дяденька Кифли, вы верите в сказку? Думаете, дерево вам тоже что-то даст? - А у него разве что-то ещё осталось? - ответил тогда погружённый в свои мысли Кифли. С тех пор он стал лучше следить за языком. Могло ли дерево полюбить? Ну он же смог. И отдал бы своему любимому кровь и плоть, если бы ничего больше дать не мог. Но окончательно становиться деревом Кифли не торопился, часто задаваясь вопросом: сколько в нём сейчас от дерева и сколько от человека. Замечая среди серебристых ветвей потемневшую (деревья седеют наоборот?), он думал о том, что деревья растут и обновляются всю жизнь. Взамен отмершей ветки вырастет несколько новых, от корней пойдут побеги, и вот оно - бессмертие. Почему же сердце сжималось каждый раз, когда обламывали ветку? А то живое существо, что оно чувствовало, когда дерево окончательно брало над ним верх? Боль, страх, бессилие? Или они сменяются безмятежностью, когда "почва" перестаёт быть собой, как после стирания памяти? Дерево побеждает или существо сдаётся, желая положить конец мукам? А вдруг оно ещё там? Слышит, чувствует, страдает от боли или одиночества? - Здравствуй, - однажды сказал он, подходя к серебряному дереву. - Не знаю, там ли ты ещё, и было ли ты при жизни человеком, можешь ли меня понять. Знаешь, мне не всё равно. Как ты думаешь, когда я... Олли придёт вот так поговорить со мной? Срежет весной цветущую ветку и поставит в мастерской? Выточит безделушку на память? Или я в лучшем случае сгожусь на чернила? Он не мог удержаться от разговоров с серебряными деревьями, где бы ни встретил, всегда начиная их дурацким "здравствуй, дерево", хоть и знал, что в деревне, где жил Оругио, это значило назвать человека в глаза дураком. Кто бы знал, в каком шоке был Кифли, первый раз услышав это в свой адрес. Чаще всего его собеседником становилось дерево в лавке письменных принадлежностей Нолноа. - Здравствуй, дерево. Интересно, что же становится ветвями, а что корнями? Если расколдовать тебя обратно, все те сломанные ради чернил ветки, что это будет? Что останется от тебя прежнего? Я не просто так спрашиваю. Одна девочка случайно обратила маму в камень, и с тех пор дождь и солнце делают своё дело. Я поддерживаю её надежду, но из всего этого дай бог выйдет красивая легенда об окаменевшей принцессе, которую можно разбудить поцелуем. А скорее всего - пара добротных домов, на которые в конце концов растащат эти камни. - Здравствуй, дерево. Кто-нибудь ещё тебя помнит? У тебя была семья? Или как и в меня, семя упало в тебя слишком рано? Моя семья - мои ученицы и... Он всегда будет рядом, хоть я и не могу дать ему ничего. Не будет у меня ни детей, ни близости, не хочу знать, каким ещё путём это передаётся. Я даже тронуть его лишний раз боюсь, мне всё снится, как мы спим, обнявшись, и корешки медленно, медленно пробираются в его тело, так, что мы срастаемся и гибнем вместе. - Здравствуй, дерево. Сегодня мне приснилось, что Олли поцеловал меня, и пока нам было хорошо, ветка проросла из моего горла прямо в его, заполнила внутри всё побегами. Плохой сон. А если мне вдруг приснится хороший, счастливый сон, что увидят утром мои близкие? Ты из тех, кто умер дома, в окружении семьи, или тебя... Знаешь, где больше всего серебряных деревьев? На могилах семьи, держащих вот такие лавки, они все между собой недальняя родня. Говорят, в память об их ремесле... Только никто ни разу не видел, как их сажают. - Здравствуй, дерево. Олли говорит, что от меня всегда так приятно пахнет - свежей, только проклюнувшейся листвой серебряного дерева. Для него это весна, мечты, юность, а для меня... Рядом с ним так легко забыться. Но это ведь только наш с тобой секрет, правда? Не хочу, чтобы он стал смотреть на меня как на какого-то несчастного, сделаться ему ещё большей обузой. Не хочу обратиться прямо в его руках, когда он будет так счастлив. А ты? Хотело жить или умереть? Я так устал. Но мои девочки... Я хочу увидеть, как они вырастут. Ты что-то видишь? Ты хоть что-то чувствуешь? - он в сердцах ударил по серебристому стволу. Мощное дерево даже не дрогнуло. - Кифли! - предостерегающе воскликнул Нолноа с галереи. - Что ты творишь? Оно драгоценно... - голос старого мастера задрожал. - Драгоценно? - гнев вспыхнул в Кифли. - Не хочешь сказать, почему? Почему серебряные деревья растут на кладбищах? А тут, так удобно, прямо в мастерской. Расскажи ещё одну сладкую сказку тому, чьи кровь и слëзы стали чернилами! Почему у твоего внука нет матери, а есть аргентохроматопсия? Жизнь с этим деревом под одной крышей доставляет некоторые хлопоты, да? - Мои предки посадили это Древо ещё до Заговора! - А то, что украшает могилу твоей дочери? Как она чувствовала себя, под землёй, во тьме, в тесном ящике? Когда её зарыли живьём, чтобы скрыть ещё одну тайну? Она была счастлива взять на руки новорождённого сына? Она думала там о нём, и корни... - Замолчи! Ты не можешь!.. - Я знаю, каково это, хочешь, расскажу? - и тут Кифли наткнулся на расширенные от ужаса серебряные глаза Тартара. Позади древо шумело и раскачивалось, словно прямо в комнате разгулялась настоящая буря. - Прости, малыш, я не хотел тебя пугать, - откидывая клапан на колпаке, пробормотал Кифли.