Здравствуй, дерево

Они дружили лет двадцать и были влюблены почти столько же. Оругио, горячий, как сама подвластная ему стихия, никогда не мог сдержать свои чувства в себе, а Кифли в ответ старательно изображал бесчувственную деревяшку. У Оругио едва пробивалась бородëнка, когда он признался первый раз. - Кифли, - позвал он как-то по-особенному, обнял, притянул к себе и потянулся губами к губам. Кифли сгорал в этом огне целых несколько секунд, пока побеги под кожей не пришли в движение. Холодные руки упёрлись Оругио в грудь. - Не надо, пожалуйста. Я... Оругио тогда отшатнулся, сбежал и неделю избегал с ним встречаться. Потом появился и, не поздоровавшись, спросил: - Я тебе теперь противен? - Ну что ты, - Кифли осторожно, как к горячей печи, прикоснулся к его руке. Погладил, чувствуя встрепенувшиеся побеги внутри. - Ты мой самый близкий человек. Просто я... не такой. Идём, пока тебя не было, я сделал кое-что, не терпится тебе показать. Через пару лет Оругио попробовал снова. - Почему ты мне врëшь? - спросил он, припирая Кифли к стене. - Я не замечал рядом с тобой женщин, ну, в этом смысле. - А я замечал... - Брось, они - так, ничто по сравнению с тобой. - Как ты можешь не уважать тех, с кем... - Не увиливай! - Пожалуйста, не трогай меня. Сделай шаг назад и мы поговорим. Оругио обречённо вздохнул и отошёл на пару шагов, Кифли остался у стены, пряча лицо в тень. - Ты не видел рядом со мной женщин. А мужчин? Оругио помотал склонëнной головой. - Дело во мне. Я не люблю, когда меня трогают. Сам знаешь, это не вчера началось. Оругио поднял огромные испуганные глаза. - Кифли, прости, я не знал, мне даже в голову не приходило. Ты об этом узнал в башне? Тот негодяй, который сделал это с ребёнком и потом стёр ему память... Я бы своими руками убил его! Кифли промолчал. Его друг навоображал себе бог весть что, но он не стал разубеждать, пусть думает, что хочет, лишь бы не просил о том, перед чем так трудно устоять. - Кифли, может быть, мы попробуем? - в тот раз Оругио держал его за руку, осторожно, за самые кончики пальцев. - Я обещаю, я буду нежным, клянусь, очень осторожным, буду всё время тебя спрашивать и остановлюсь сразу... - Вот и остановись сразу, - отнимая руку, резко сказал Кифли. - Прости, - Оругио закрыл лицо руками. - Прости, что я опять... Ничего не могу с собой поделать. Спасибо, что не прогоняешь меня. - Олли, посмотри на меня. Я без тебя просто не выживу. Спасибо, что ты рядом, ведь я ничего не могу тебе дать, кроме неприятностей. - Не хорони себя раньше времени, пожалуйста, - попросил Оругио. - Может быть... Может быть, если ещё подождать, это пройдёт? Кифли отвёл глаза и промолчал, боясь дать ему надежду. Со временем Оругио начал больше закладывать за воротник. Однажды он был слишком пьян, чтобы вовремя притормозить. Ещё одна вещь, которую Кифли себе не мог позволить: набраться до серебряных звёзд и получить передышку. Оругио практически повис на друге, прижался к нему, потираясь, зарылся носом в волосы. Почему Кифли подумал об этом как "собираясь заняться взрослыми вещами"? Он давно не был ребёнком, но в эту область даже не лез, даже в книги не стал заглядывать, даже думать в этом направлении опасался. От трения родился огонь, побежал по телу возбуждением и болью от маленьких прорастающих корешков. Руки Оругио гладили его так... так неожиданно хорошо... - Кифли, - пробормотал Оругио куда-то ему в шею. - Я так тебя люблю, зачем ты меня так мучаешь? - Я... Мы не можем... - не в силах противиться самому себе, прошептал Кифли. И тут случилось это. С мокрым звуком первый побег вырвался из глазницы около шрама, за ним потянулся другой. Оругио, прокладывающий цепочку поцелуев по шее Кифли, удивлённо открыл глаза. - Ты плачешь? О нет, о... Что это? - То, что убьёт меня, если мы продолжим, - дрожа и разрываясь между болью и желанием, ответил Кифли. - Так вот почему... Я думал... - Ничего ужасного со мной не сделали - кроме этого. В тот вечер Оругио лишился ещё части воспоминаний, и наутро помнил только, что перебрал, и мучился головной болью. - Больше никогда, - обещал он Кифли. "Больше никогда", - обещал Кифли себе, нарвал трав здесь же, на холмах, и с тех пор травил себя убивающей желание настойкой. Подливать её и другу он посчитал слишком подлым даже для себя. Он не знал, действительно не знал, что у Печати бывают побочные эффекты. Любовь, ложь и тайна сплелись в сознании Оругио. Разум не помнил, но оставалось ещё что-то, как тот страх случившегося и забытого, который он приписывал Кифли. Он догадывался, потом признавался. Признавался, потом догадывался. Примерно раз в год. Иногда выдуманные причины помогали, и тогда не приходилось калечить ему память. Ведь с каждым разом, на удивление, он привязывался к Кифли ещё больше. Воспоминания исчезали - а вина и страх за друга только росли. Однажды - в доме было уже три ученицы - возле ателье опустилась карета. Женщина, явно знатная и явно из неведающих, шурша дорогими юбками, подошла к крыльцу, где уже любопытные девочки выглядывали из-за спины Кифли. - Я к мастеру Оругио. - Его сейчас нет. - Ничего, я подожду, - она практически ворвалась внутрь. - Красивая, - шепнула Ричи Агате. - Девочки, вернитесь к урокам. А вы - простите, не знаю вашего имени, - хотите чаю? В этих краях чудесные травы. Девочки не стронулись с места, цепляясь за его подол. - Я не хочу чаю. Я хочу понять, что значит это его вечное "меня ждут дома"! Почему - вернее, из-за кого, - он никогда не хочет надолго остаться со мной. Почему он до сих пор не переехал туда, где может жить достойно его таланта. - Это из-за нас! - Воскликнула Тетия. - Он нас любит больше, чем вас! И мастера Кифли! - Риче она не нравится. - Ничего особенного в вас нет, - холодно заметила Агата. - Он не обязан объясняться с каждой. Женщина вспыхнула. Кифли задвинул Агату за спину. - Может, всё-таки чаю? - спросил он с обманчивой улыбкой. Женщина фыркнула и удалилась. - Ура! - весело закричали девочки. В тот вечер ученицы никак не укладывались, хотели дождаться Оругио и рассказать о своей маленькой победе, хотя Кифли старался убедить их не делать ни того, ни этого. Наконец их сморило на диване. Кифли сидел один на кухне, в темноте, и думал - если бы всё было по-другому, Оругио мог бы признаваться ему в любви каждый день. И он сам. И никто бы не забывал об этом. Это было бы так... Он, неожиданно сам для себя, всхлипнул. Тело отозвалось болью - как будто кто-то по одному выдëргивал из него тонкие корешки. Впервые за много-много лет Кифли плакал. Слëзы бежали из глаза, проклятая влага, от которой кожа шла мурашками отвращения. - А, вот ты где, - Оругио ввалился на кухню, пьяный, злой, с бутылкой в одной руке и лампой в другой. Похоже, дама его выставила. Кажется, он хотел начать гневную обличительную речь, но вместо этого спросил: - Кифли, что ты тут творишь? Совсем заработался, у тебя даже на лице чернила. Кифли с удивлением взглянул на свои пальцы. Слëзы на них были чернильными.