Том 2: «Наследие Клауса: За пределами монастыря. Обещание вечности для Эмили»

Щит из благодати Майкл с абсолютным, леденящим торжеством во взгляде занёс тяжёлый клинок над головой бездействующего, раздавленного горем Элайджи. Древний вампир даже не поднял глаз, готовый принять смерть вслед за братом и племянником. Но в ту самую секунду, когда лезвие должно было опуститься, ночное пространство над поляной с грохотом прорезал ослепительный, чистый ангельский свет. Из этого сияния соткался Кастиэль. Его благодать пылала первозданной, сокрушительной яростью, заставив Майкла и Финна зажмуриться и отступить на несколько шагов. Расправив невидимые, но осязаемые крылья, Кас надёжно закрыл собой коленопреклонённого Элайджу и безжизненные тела павших. Его глубокий голос прогрохотал над лесом, заставляя деревья трепетать: — Назад, Охотник! Небеса не допустят твоего окончательного триумфа в эту ночь. Твоё время ещё не пришло! Встреча за чертой В это же самое время в бескрайней, пугающей пустоте небытия, окутанная могильным холодом, плавала душа Никлауса Майклсона. Оглядевшись по сторонам, Клаус понял, что вокруг нет абсолютно ничего — лишь бесконечная серая мгла. Но прямо перед ним, соткавшись из тумана, стоял Ллойд. Клаус горько, привычно усмехнулся своей фирменной полуулыбкой и, скрестив руки на груди, проговорил: — Ну вот и всё, парень... Допрыгались. Сдохли всё-таки, как последние дураки. Однако Ллойд даже бровью не повёл. Его лицо было непривычно, пугающе серьёзным, а в глазах застыла мудрость, несвойственная его возрасту. Трибрид посмотрел на отца в упор и холодно отчеканил: — Слушай меня очень внимательно, Клаус. И запоминай каждое слово. Клаус недовольно нахмурился, всплеснул руками и раздражённо воскликнул: — Да ты что, издеваешься надо мной?! Что это за драма на пустом месте? Что у тебя за мина кислая, мы уже мертвы! — Я тебе сказал: слушай меня и закрой свой рот! — резко обрубил Ллойд. От этого леденящего, властного тона Клаус вздрогнул. Он впервые почувствовал, что сын сейчас говорит с ним с позиции силы, которой подчиняется сама смерть. Ллойд продолжил: — Чтобы вашего духу больше не было в Форксе. Забирай семью и уезжайте в Арканзас. На то, чтобы собрать вещи и полностью выехать из этого города, у вас есть ровно три месяца. Тринадцать лет ада Клаус окончательно запутался и ошарашенно захлопал глазами: — Что ты несёшь, Ллойд? Какой Арканзас? Какая разница, где лежать в гробах?! — Следующие тринадцать лет станут для вас судным адом, — глухо, словно зачитывая приговор, произнёс Ллойд. — Тебе, Элайдже, Колу и Эмили с детьми будет невыносимо трудно. Будет очень больно. Но смертельной опасности для их жизней не будет, я об этом позабочусь. И когда это время пройдёт... вам самим придётся решать: прощать меня за моё предательство и то, что я сделаю, или окончательно покончить с моей жизнью, когда я вернусь. Гибрид тяжело задышал, его разум отказывался понимать суть этого жуткого пророчества: — Ллойд, объясни нормально! Какое предательство?! Что ты задумал?! Но Ллойд лишь сделал шаг назад, начиная медленно растворяться в могильном тумане. На его губах промелькнула едва заметная, прощальная тоска: — Никлаус Майклсон... Тебе ещё не место среди мёртвых. Твоё время в этой вселенной ещё не вышло. Уходи. Возвращение из бездны С этими словами в реальном времени, прямо на залитой ангельским светом поляне, покрытое чёрными трупными венами тело Клауса резко выгнулось дугой. Древний гибрид судорожно, со свистом ВДОХНУЛ холодный лесной воздух, заходясь в сильном, разрывающем лёгкие кашле. Магия белого дуба внутри него с шипением растворилась, и Клаус, тяжело опираясь на дрожащие руки, буквально восстал из мёртвых, сбрасывая с кожи трупную черноту. Он тяжело дышал, дикими глазами оглядывая Кастиэля и шокированного Элайджу. Но стоило Клаусу обернуться, как его сердце снова разбилось: его сын Ллойд по-прежнему лежал без движения у корней сосны. Серый, холодный и мёртвый. Пророчество трибрида начало сбываться.

***

«Пророчество в действии, пустая постель и Ллойд на стороне Майкла»

Бегство по щелчку Поляна всё ещё полыхала ослепительной ангельской благодатью. Пока Майкл и Финн, закрывая лица руками, пытались прийти в себя от шокирующего зрелища — воскрешения Клауса из мёртвых, Кастиэль не стал терять ни секунды. Ангел хладнокровно шагнул вперёд, коснулся плеч Клауса и Элайджи, а второй рукой перехватил серое, покрытое трупными венами тело Ллойда. Флап. Громкий, сухой щелчок ангельских пальцев — и они мгновенно растворились в воздухе, оставив Охотника ни с чем. В ту же секунду они соткались прямо посреди гостиной особняка Майклсонов. Клаус, едва держась на ногах от пережитого сотрясения и ментального шока, тяжело опёрся о косяк. По его лицу всё ещё размазывались грязь и слёзы. Он тяжело повернул голову к ошеломлённому брату и хрипло, с трудом выдавливая из себя слова, приказал: — Собирай вещи, Элайджа... Мы уезжаем. Прямо сейчас. Ллойд... Ллойд дал нам всего три месяца, чтобы навсегда покинуть Форкс. Крик боли в особняке В гостиной тут же повисла удушающая тишина. Макс, бледный от страха, сделал шаг вперёд, преданно заглядывая в глаза деда: — Дедушка... В смысле уезжаем? Где папа? Где он, дедушка Клаус?! Великий гибрид впервые в жизни не нашёлся что ответить. Он судорожно сглотнул, промолчал и просто отвёл взгляд в пол. Миа и Эмили в ужасе переглянулись, чувствуя, как земля уходит у них из-под ног. И лишь Кол, стоявший в углу, по одному лишь виду мёртвого тела племянника на руках у Элайджи всё понял без слов. Его лицо исказилось от горькой скорби. Когда Эмили наконец увидела безжизненное, серое тело своего мужа, её рассудок отключился. Из её груди вырвался такой страшный, полный невыносимой боли крик, что маленькие Диана и Адриан в соседней комнате испуганно заплакали. Эмили рванулась к телу мужа, но Клаусу пришлось силой, намертво обхватить невестку руками, удерживая её на месте. — Пусти! Пусти меня к нему! — билась в его руках девушка, заливаясь слезами. — Эмили, тише, умоляю тебя, выслушай! — сквозь собственные слёзы кричал ей в лицо Клаус, прижимая к себе. — Мы обязаны уехать в Арканзас! Мы должны забрать детей и бежать, чтобы спасти их от грядущего ада, о котором он предупредил! Мы должны подчиниться! Гость из загробного мира Наступила глубокая, тяжёлая ночь. Особняк погрузился в мрачную тишину, прерываемую лишь тихим шуршанием чемоданов. Клаус, не находя себе места от терзающих его мыслей, решил в последний раз спуститься в медицинский кабинет, чтобы просто побыть рядом с телом сына и попрощаться. Но когда он толкнул дверь и зажёг свет, его сердце пропустило удар. Постель была абсолютно пуста. Тела Ллойда там не было. Клаус в панике сделал шаг назад и испуганно отшатнулся, едва не повалив медицинскую стойку. На стуле у окна, спокойно сложив руки на коленях, сидел его родной, биологический отец — оборотень Ансель. Тот самый, которого Клаус когда-то убил в Новом Орлеане под влиянием паранойи. Ансель выглядел растерянным, он оглядывал свои живые тёплые руки и явно сам не понимал, как вернулся из мира мёртвых. — Ты... Отец?! — потрясённо прошептал Клаус, хватаясь за сердце. — Ты как здесь... Ты где был? Где Ллойд?! Ансель тяжело вздохнул, поднял на сына полные грусти глаза и тихо проговорил: — Твой сын... Мой внук вернул меня вместо себя, Никлаус. Он просил передать вам всем одну-единственную фразу: чтобы вы его не искали. Это бесполезно. Тайна красной двери В это же самое время на другом конце Форкса, в самой непроглядной и тёмной глуши ночного леса, Ллойд Майклсон стоял на ногах. Полностью живой, здоровый, с горящим изумрудным пламенем в глазах. Трупная чернота сошла с его кожи, а рана от белого дуба затянулась, словно её и не было. Внутри его подсознания Пустой буквально бился в истерике. Демон яростно ворочался, выпуская чернильные вспышки, и дико ворчал: «МЕЛКИЙ! Ты что вообще задумал, чучело огородное?! Ты зачем старика из могилы вытащил?! Ты что творишь?!» — Заткнись, Пустой, — ледяным, глухим голосом оборвал его Ллойд, глядя на звёздное небо сквозь кроны деревьев. — То, что я задумал... вот тебе мой ответ. Я ухожу к Майклу. Я стану частью его отряда. Пустой внутри его головы аж поперхнулся от ужаса и вытаращил ментальные глаза: «ТЫ СОВСЕМ КУ-КУ?! Каких грибов ты объелся в этой глуши?! Какой, нахрен, Майкл?! Ты понимаешь, что ты творишь?! Ты же для своей собственной семьи станешь самым последним, самым ненавистным предателем! Они проклянут твоё имя!» Ллойд лишь горько и зловеще ухмыльнулся, сжимая руки в кулаки: — Скоро увидишь... Это единственный выход, Пустой. Единственный способ сделать так, чтобы они все не пошли на самое дно вместе со мной. Из-за моей красной двери... про которую никто из них до сих пор не знал. Я должен запереть своих монстров сам. Не дав демону сказать больше ни слова, Ллойд Майклсон молниеносно, растворившись в зелёной вспышке, исчез из леса, оставляя свою семью наедине с тринадцатью годами грядущего судного ада.

***

«Кровавая верность Охотнику, слёзы Хоуп и разбитое сердце Клауса»

Тяжёлая правда Анселя В медицинском кабинете особняка повисло тяжёлое, удушающее напряжение. Клаус сделал неуверенный шаг вперёд, порываясь обнять своего внезапно воскресшего биологического отца, но старые, глубоко запрятанные обиды и дикий, оглушительный шок от таинственного исчезновения Ллойда сковали его движения. Руки гибрида бессильно опустились. Ансель понимающе и с глубокой грустью посмотрел на сына, а затем спокойно вышел вместе с ним в гостиную, где Элайджа, Кол и Эмили в спешке упаковывали последние чемоданы. Старый оборотень твёрдо заявил, что поедет в Арканзас вместе с ними, чтобы помочь обустроиться на новом месте и лично защитить правнуков. Элайджа резко замер, держа в руках стопку книг, и его пронзительный взгляд въелся в лицо предка: — Что вы знаете, Ансель? Что случилось с моим племянником? Куда он исчез из этой комнаты? Ансель медленно перевёл взгляд на заплаканную Эмили, затем на повзрослевших, восемнадцатилетних Максима и Мию, которые затаили дыхание. Поняв, что скрывать этот кошмар больше нет никакого смысла, старик тяжело выдохнул: — Ллойд теперь на стороне Майкла, Финна и Ребекки... Он ушёл к ним добровольно. Клаус, — Ансель посмотрел прямо в остекленевшие глаза сына. — Он больше не твой ребёнок. Отныне он — твой враг. Клаус застыл на месте, словно громом поражённый. Его мир, который он так долго собирал по крупицам, рухнул в одно мгновение. Его волчонок... его гордость, его любимый сын, ради которого он был готов сжечь весь мир, выбрал сторону его главного, векового кошмара. Выбрал Майкла. Маленькая семилетняя Хоуп, крепко державшая Клауса за руку, испуганно заглянула отцу в лицо, а затем повернулась к Анселю. Её детский голосок задрожал: — Дедушка, это ведь неправда?.. Братик Ллойд не мог так с нами поступить! Папа, скажи ему! Или... или это правда? Малышка перевела умоляющий взгляд на Анселя, но старый волк лишь обречённо опустил голову, не в силах смотреть ребёнку в глаза. Кол, стоявший у окна, судорожно потёр ладонями лицо, понимая, что их семья окончательно проиграла эту войну. Проверка на верность Тем временем в самой глухой и мрачной части леса Форкса Майкл и Финн праздновали свою победу, разливая по бокалам крепкий спирт. Они были уверены, что Клаус мёртв, а с его выводком покончено. Вдруг кусты зашуршали, и на залитую лунным светом поляну спокойно вышел Ллойд. На его лице не было ни капли страха. Увидев абсолютно живого, невредимого трибрида, Майкл мгновенно среагировал — его лицо покрылось венами, и он яростно схватился за свой смертоносный клинок. Ллойд лишь холодно, зловеще усмехнулся и поднял руки, показывая пустые ладони: — Я пришёл сюда не для войны, дед. Опусти оружие. Я пришёл помочь тебе. Помогу уничтожить каждого, кого ты так сильно ненавидишь. Майкл прищурился, вглядываясь в изумрудные глаза внука, и брезгливо хмыкнул: — Неужели всё-таки одумался, щенок? Решил переметнуться на сторону сильных? Что ж... Докажи свою верность. Выполни моё задание. Убей этого мальчишку. Финн сделал шаг в сторону, открывая вид на привязанного к дереву пленника. Это был испуганный, дрожащий от ужаса пятнадцатилетний пацан, случайный свидетель их оборотнейских разборок. Внутри подсознания Ллойда Пустой буквально содрогнулся от отвращения и в панике закричал: «МЕЛКИЙ, НЕТ! Не надо, остановись, он же совсем ребёнок! Одумайся, чертяка, ты переходишь черту, откуда нет возврата!» Кровавый контракт Но Ллойд даже не дрогнул. Его взгляд, некогда тёплый и любящий, стал абсолютно ледяным, мёртвым и чужим. Не произнося ни единого слова, трибрид на вампирской скорости сорвался с места. Секунда — и его когтистая рука с мерзким, влажным хрустом пробила грудную клетку испуганного пацана. Мальчик даже вскрикнуть не успел, как Ллойд одним резким движением вырвал его горячее, всё ещё трепещущее сердце. Тело подростка мешком рухнуло на траву. Ллойд медленно повернулся к ошеломлённому такой жестокостью Майклу. На его бледное лицо попало несколько капель чужой крови. — Доволен? — глухо спросил парень, глядя на Охотника в упор. — Убедился, что я говорил правду? Чтобы окончательно закрепить свой статус предателя, Ллойд медленно поднёс сочащееся кровью сердце к губам и хладнокровно надгрыз его, заставляя Финна и Майкла довольно ухмыльнуться. Затем трибрид повернул голову к старшему дяде, небрежно сплюнул в сторону скопившийся во рту кровавый сгусток и равнодушно бросил: — А ты, дядя Финн... Ладно. Простим тебя за то, что ты меня кокнул колом час назад. Мы ведь теперь на одной стороне. Монстр, скрывавшийся за красной дверью Ллойда Майклсона, окончательно вырвался на свободу, объявляя войну собственному отцу.

***

«Тайник в дождливом Форксе, выбор Элайджи и яд Майкла»

Дождливый траур Форкс встретил утро серым, затяжным и удушающим дождём. В особняке Майклсонов царила атмосфера заброшенного склепа. Миа, не находя себе места от давящих стен, тихо зашла в пустую комнату Ллойда, где всё ещё пахло его одеколоном и лесной хвоей. Дрожащими руками она перевернула матрас его кровати и нащупала старый, потемневший от времени металлический ключ. В полу раздался тихий щелчок потайной доски. Там, на дне тайника, лежал помятый лист бумаги. Сердце девочки пропустило удар: это был рисунок массивной, зловещей «красной двери», которую со всех сторон обвивали густые, антрацитово-чёрные чернила Пустого. Миа прижала ладонь к губам, окончательно осознав страшную правду — её отец годами скрывал от них жуткую ментальную болезнь, заперев своих главных монстров в чертогах разума. В то же время на первом этаже Клаус окончательно замкнулся в себе. Он сутками сидел в темноте своей комнаты, наотрез отказываясь выходить к семье и — что было самым страшным для Первородного — полностью отказываясь от донорской крови. Его кожа посерела, а глаза ввалились. Эмили, пытаясь спастись от безумия, с головой ушла в заботу о годовалом Адриане и пятилетней Диане. Миа часами сидела у окна, бездумно глядя на стекающие капли. Семья приняла тяжёлое решение: сначала они ментально вернут Клауса к жизни, вытащат его из депрессии, и только потом, на исходе третьего месяца, навсегда уедут в Арканзас. Кровавый след на карте Прошёл долгий, изнурительный месяц. Ллойд Майклсон, полностью вытравив из своего лица прежнюю человечность, официально возглавил карательный отряд Майкла и Финна. Охотник праздновал триумф. Новый трибрид действовал с хладнокровной, механической жестокостью: шаг за шагом они находили и зачищали старые гнёзда вампиров и подпольные стаи оборотней по всему штату, которые когда-то присягали на верность Клаусу. Внутри сознания парня Пустой буквально задыхался от отвращения и бессилия. Демон страдал, видя, как Ллойд с мазохистским упоением, сознательно взращивает внутри себя леденящую ненависть к собственной семье, выжигая любые остатки прежней любви, чтобы казаться Майклу идеальным оружием. Призрак в номере отеля Элайджа, чей разум плавился от гнетущей атмосферы в особняке, решил сегодня побыть наедине со своими мыслями. Оставив семью дома под присмотром Анселя, аристократичный Первородный снял уединённый номер в небольшом отеле Форкса. Элайджа стоял перед большим зеркалом, привычным, доведённым до автоматизма жестом поправляя воротник своего безупречного смокинга. Но резко его древние, обострённые до предела вампирские инстинкты заставили его спину похолодеть. Мужчина обернулся — и в углу комнаты, прямо из густой ночной темноты, материализовалась монументальная, властная фигура Охотника на вампиров. Майкл перевёл свой тяжёлый, леденящий взгляд на старшего сына. От этого запредельного, кошмарного зрелища Элайджа на секунду буквально застыл. Его благородное лицо побледнело, а из груди вырвался потрясённый, едва слышный шёпот: — Ты... Майкл мгновенно, властно перебил его, делая тяжёлый шаг вперёд по ковру: — Всё в порядке, сын. Опусти клыки. Я лишь хочу поговорить. Но Элайджа, закипая от накопленной веками ярости и намертво сжимая в кулаках клятву «Всегда и навечно», начал медленно, хищно наступать на отца. Его тёмные глаза знатно заблестели от подступивших вампирских слёз гнева и боли. Он прищурился и буквально выплюнул Майклу в лицо всю его кровавую историю: — Ты веками беспощадно, как диких зверей, охотился на нас! — Элайджа горько, ядовито усмехнулся, не разрывая зрительного контакта. — Опустошил половину Европы, вбивая нас в землю... А теперь ты пришёл сюда и говоришь, что хочешь поговорить?! И вот тут Майкл нанёс свой самый расчётливый, сокрушительный психологический удар, призванный раз и навсегда расколоть династию Майклсонов: — Я охотился на твоего брата-выродка, Элайджа. На Никлауса. Но никогда — на тебя, — Майкл чеканил каждое слово, проникая под кожу. — Ты — моя истинная кровь. Ты носишь моё имя, и я с гордостью всегда звал и зову тебя своим сыном! Охотник зловеще ухмыльнулся, делая последний, леденящий душу выпад, ради которого он и выследил Первородного в этом номере: — Я пришёл дать тебе шанс, Элайджа. Помоги мне уничтожить этого паршивого щенка Никлауса и его выродков навсегда. И ты получишь мир. В номере отеля наступила гробовая, звенящая тишина. Элайджа застыл, его грудная клетка тяжело вздымалась. Внутри его сознания диким набатом кричала клятва: «Семья превыше всего». Собственный отец только что предложил ему продать Клауса, чтобы просто спасти свою аристократичную шкуру. Твёрдость Благородного брата Элайджа Майклсон, выслушав этот чудовищный ультиматум, на секунду медленно опустил глаза в пол, словно взвешивая предложение. Но это была лишь секундная пауза. С леденящим, абсолютным аристократичным спокойствием он плавным движением поправил серебряные манжеты своего дорогого пиджака. И в то же мгновение он резко вскинул взгляд, в котором безумным огнём вспыхнули яростные вампирские клыки! Лицо Первородного прорезали чёрные вены. Со всей своей тысячелетней твёрдостью Элайджа сделал молниеносный, сокрушительный выпад. Его пальцы железной хваткой вцепились в горло Майкла, и Древний с грохотом припечатал Охотника к деревянной стене номера! Однако Майкл был тем самым монстром, который веками питался исключительно кровью вампиров и был сильнее любого из них. Он среагировал мгновенно: мощным, стальным встречным ударом руки он откинул Элайджу от себя. Старший брат пушечным ядром пролетел через всю комнату и с дикой силой врезался в противоположную стену, с треском пробивая в ней огромную дыру и вылетая на куски штукатурки. Элайджа упал на колени, тяжело дыша. На дорогой паркет из его разбитого рта начала густо капать тёмная, первородная кровь. Вековое презрение Но сломить волю Элайджи Майклсона было невозможно. Он медленно поднял голову, сплюнул кровь и посмотрел на отца безумным, ядовитым взглядом. Превозмогая дикую физическую боль в сломанных рёбрах, он уверенно встал на ноги. Мужчина спокойно, с королевским покерфейсом на лице поправил рукава пиджака и небрежно стряхнул белую штукатурку со своего плеча, удерживая абсолютное самообладание. — Ты совсем не знаешь меня, Майкл... — прошипел Элайджа леденящим, звенящим от ненависти голосом. — Ты думаешь, я поверю хоть одному твоему слову? Если ты вправду веришь, что я предам собственного брата ради твоей милости... то твоей глупости и маразму просто нет предела. Элайджа горько, победоносно усмехнулся прямо в лицо Охотнику. Майкл спокойно, с пугающим, мёртвым хладнокровием посмотрел на восставшего сына и тут же включил режим опытного манипулятора. Он начал медленно, тяжело наступать на Элайджу, буквально вдавливая его в пол своим авторитетом: — Я прощу твои глупые сантименты к тому, кого ты ошибочно считаешь братом, Элайджа. Но ты должен наконец понять... Как понял я, когда узнал, что твоя мать легла с грязным волчьим чудовищем, чтобы зачать его. От этого упоминания первородного греха Эстер Элайджа на секунду дрогнул, его взгляд невольно опустился на пол, чувствуя всю неподъёмную тяжесть их семейного проклятия. Но он мгновенно взял себя в руки, сжал зубы и снова посмотрел отцу в упор, не позволяя ментально себя растоптать. И тут Майкл выдал свой самый страшный, ядовитый и безжалостный манифест чистой ненависти: — Никлаус — это мерзость, Элайджа! Нельзя говорить с мерзостью. Нельзя с ней договориться... или пытаться её изменить. Надо просто её уничтожить! Но Элайджа смотрел на него не с испугом. В его глазах горело глубокое, чистейшее вековое презрение. Он только что своими глазами видел, как Клаус, великий и ужасный Клаус, полностью сломался и замкнулся в себе после ухода Ллойда. Элайджа точно знал: Клаус — не мерзость. Он — израненный, глубоко несчастный, но преданный брат. Он — семья. А вот Майкл, готовый без тени сомнения пустить на убой собственных внуков, детей и правнуков — вот кто настоящее, конченое чудовище. В полуразрушенном номере отеля снова наступила гробовая, зловещая тишина. Это была точка невозврата. Между отцом и сыном официально началась настоящая, смертельная война за выживание династии.

***

«Миллиметр от пепла, приговор Майкла и стальной стержень в груди»

Миллиметр от вечного пламени Майкл, заметив это непоколебимое, леденящее вековое презрение в глазах старшего сына, окончательно понял: словами Элайджу не переубедить. Его Благородный сын был слишком глуп в своей слепой преданности. Охотник медленно, без единого лишнего движения потянулся к внутреннему карману своего тяжёлого пальто и достал оттуда легендарное, смертоносное оружие — кол из Белого Дуба, способный навсегда превратить Первородного вампира в кучу пепла. Удерживая артефакт перед собой, Майкл хладнокровно, мёртвым голосом заявил: — Так что да... я прошу тебя помочь убить твоего брата. Элайджа на секунду застыл, его губы приоткрылись от шока. До самого последнего мгновения, несмотря на всю их кровавую семейную историю, он не верил, что отец поднимет руку и на него. Но Майкл не колебался. Охотник сделал молниеносный, сокрушительный рывок, железной хваткой вцепился в плечо Элайджи и с силой, от которой затрещали перекрытия, впечатал его в стену! Благородный брат, действуя на чистых вековых рефлексах вампира, мёртвой хваткой вцепился в запястье отца, удерживая руку с колом. Другой рукой он судорожно перехватил вторую руку Майкла, которая безжалостно, всем весом давила на него сверху. Майкл, используя всю свою неестественную, пугающую силу Охотника, медленно и уверенно направлял острие Белого Дуба прямо в грудь сына. Элайджа тяжело, хрипло дышал. Крупные капли пота катились по его бледному лицу. Он напрягал левую руку до абсолютного, судорожного предела, выжимая последние первородные силы, чтобы остановить это смертоносное дерево. Но кол уже находился в каком-то жалком, несчастном миллиметре от его сердца! Майкл смотрел сыну прямо в глаза со своей жуткой, извращённой отцовской псевдо-любовью и властно приказывал: — Будь со мной... Элайджа грозно, с дикой ненавистью и абсолютной верностью клятвам «Всегда и навечно» смотрел на отца из последних сил. Майкл безжалостно нажал сильнее, заставляя дерево пробить ткань, и прошипел: — Или погибнешь с ним. Выбирай, сын! Элайджа отчаянно, до хруста в суставах пытался оттолкнуть стальные руки отца, но Майклу даже напрягаться не приходилось. Он был слишком силён, его вековая ярость Охотника превосходила всё. Кол уже прошёл сквозь дорогую ткань пиджака и коснулся кожи в области сердца. Ещё одно мизерное движение — и Благородный Элайджа Майклсон вспыхнет вечным пламенем прямо в этом проклятом номере отеля. Элайджа стоял перед лицом вечной смерти, но его взгляд оставался непоколебимым. Он выбирал Клауса. Он выбирал семью. И за этот выбор он был готов прямо сейчас заплатить своей тысячелетней жизнью. Манифест тысячи лет Когда острие коварного Белого Дуба начало медленно, безжалостно прорезать кожу Элайджи, и первая капля его древней первородной крови выступила на груди, пачкая белоснежную дорогую рубашку, Благородный Брат совершил свой последний, отчаянный и сверхчеловеческий рывок! Собрав всю волю, накопленную за десять веков, он рванул руку отца с колом вниз, уводя смертоносное остриё от сердца, и закричал Майклу прямо в лицо свой главный, окончательный приговор: — Я ВСЕГДА ВЫБЕРУ ЕГО! Эти слова были манифестом тысячи лет любви, боли, прощения и верности Клаусу. Майкл посмотрел на сына своими холодными, безумными глазами Охотника. В них не отразилось ни капли жалости — лишь леденящее душу безразличие. Он произнёс лишь одно короткое, страшное слово: — Ладно. Распятый Древний В ту же секунду Майкл, не желая больше тратить драгоценное время на непокорного сына, молниеносно перехватил инициативу. Его рука метнулась в сторону, и он с треском выломал огромную, деревянную острую палку — стержень из декоративной мебели на стене гостиничного номера. Прежде чем Элайджа успел среагировать на этот маневр, Майкл с дикой, неестественной силой вонзил её прямо в грудь сына! Ноги Элайджи мгновенно подкосились от жуткой, парализующей боли, а сознание начало стремительно ускользать в серую дымку. Но безжалостный Майкл мёртвой хваткой продолжал держать его за грудку пиджака, не давая упасть на пол. С накопившейся веками яростью Охотник вдавливал дерево так глубоко, что оно с мерзким хрустом пробило тело Первородного насквозь, намертво впечатывая стержень в саму каменную стену отеля! Элайджа оказался буквально распят на этой стене, подвешенный над полом. Из его рта ручьем на паркет потекла тёмная, горячая первородная кровь. Благородное аристократичное лицо смертельно побледнело, а пальцы бессильно разжались, роняя серебряные запонки. Он пожертвовал собой, принял этот страшный, разрывающий кости и плоть удар обычного деревянного стержня, который запер его в каменной ловушке, но не предал семью. Майкл тяжело дышал рядом, поправляя пальто и глядя на дело рук своих. На его лице не было триумфа — лишь холодный расчёт. Охотник развернулся и скрылся в темноте окна. В номере отеля наступила жуткая, окровавленная тишина, нарушаемая лишь глухим стуком капель дождя по стеклу.

***

«Зов первородной крови, зловещий смех трибрида и пробуждение Альфы»

Пробуждение зверя В погружённом во мрак особняке Форкса, среди удушающей тишины и запылённых чемоданов, истощённый месячной голодовкой Никлаус Майклсон резко, судорожно распахнул глаза. В кромешной тьме комнаты они мгновенно вспыхнули диким, яростным гибридным огнём — янтарный блеск оборотня смешался с безжалостным оскалом вампира. На таком расстоянии, через узы тысячелетней кровной связи, Клаус физически, каждой клеточкой своего существа почувствовал, как его старший брат Элайджа прямо сейчас истекает первородной кровью в центре города. Боль брата прожгла его собственную грудь. Тяжёлый, парализующий кокон депрессии, в который Клаус забился после ухода Ллойда, мгновенно испарился, уступая место первобытному, леденящему кровь гневу истинного Альфы. Из его груди вырвался глухой, утробный рык. Клаус сорвался с постели и мчался сквозь дождливую ночь Форкса на вампирской скорости, готовый разорвать любого, кто посмел коснуться Благородного брата. Торжество Пустого Тем временем Ллойд тайно стоял на раскисшей от ливня крыше соседнего с отелем здания, скрытый густыми тенями. Его холодный взгляд был намертво прикован к разбитому окну гостиничного номера, где за каменной стеной остался распятый Элайджа. Внутри его подсознания Пустой буквально заходился в приступе злорадного хохота. Чернильные всполохи демонической магии весело пульсировали, и тварь ехидно проворчала: «Ну что, великий трибрид, спас семью?! Гордишься собой?! Твоего любимого дядю только что заживо прибили к стене из-за твоей гениальной многоходовочки! Каково это — смотреть на плоды своего гения?» Ллойд молчал. Он до хруста, до капель собственной крови сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Внутри всё горело от боли, но парень заставил себя стоять на месте, отчётливо понимая: его жестокий план «тринадцати лет судного ада» только что принёс свои первые, самые страшные и кровавые плоды. Прекрасный и страшный Трибрид дождался, пока тяжёлая аура деда окончательно исчезнет из квартала. Как только Майкл скрылся, Ллойд молниеносно, зелёной вспышкой сорвался с крыши и в следующее мгновение бесшумно соткался прямо посреди разгромленного гостиничного номера. Элайджа всё ещё был в сознании. Его голова тяжело висела на груди, а веки были полуприкрыты, но он нашёл в себе силы поднять взгляд на вошедшего. Ллойд медленно наклонил голову набок, разглядывая распятого, окровавленного дядю. И в этот момент маска ледяного наёмника на секунду треснула — парня снова с головой накрыло тёмной, безумной волной из-за его красной двери. Ллойд злодейски, во весь голос рассмеялся. Этот смех раскатился по полупустому номеру: он был по-настоящему страшен, безумен, но в то же время по-своему прекрасен и завораживал, словно пение сирены. В этом смехе была вся боль предательства, которую он взял на себя. Живой щит Элайджа, слушая этот жуткий смех, лишь плотнее закрыл глаза. Он был уверен, что племянник пришёл завершить работу Майкла и окончательно добить его. Древний вампир приготовился к смерти от рук того, кого так сильно любил. Но Ллойд резко оборвал смех. Лицо парня снова стало каменным. Одним молниеносным, неуловимым для глаза движением он рванулся вперёд, вплотную приближаясь к стене. Его стальные пальцы перехватили толстый деревянный стержень, торчащий из груди Древнего, и Ллойд с глухим рывком вырвал его из каменной кладки, освобождая распятое тело. Измученный, обескровленный Элайджа предсказуемо не удержался на ногах — его колени подогнулись, и он камнем начал падать на испачканный паркет. Но Ллойд не позволил ему упасть. Трибрид мгновенно подставил своё крепкое плечо, намертво перехватил дядю поперек груди и удерживал его, становясь для сломленного Первородного надёжной, непреклонной опорой. Двое предателей в глазах мира стояли посреди разрухи, разделяя одну боль на двоих, пока к отелю на безумной скорости приближался разъярённый Клаус.

***

«Шёпот на ухо Древнему, роковая ошибка Клауса и щит ценой предательства»

Горькое признание Элайджа висел всем весом на крепком плече племянника, чувствуя на своей спине надёжные, тёплые руки Ллойда, которые не давали ему рухнуть на окровавленный паркет. Сознание Древнего вампира удерживалось на самой грани, в груди зияла страшная рана, но он всё же нашёл в себе силы поднять голову. Хрипя парню прямо в плечо, Элайджа выдохнул свой главный, мучительный вопрос: — Почему?.. Зачем ты с Майклом, Ллойд?.. Ллойд замер. Его чуткий слух трибрида уловил, как на окраине квартала с безумной скоростью разрывается дождливый воздух — это приближался Клаус. Времени оставались считанные секунды. Парень сильнее сжал пальцы на пиджаке дяди и, наклонившись к самому его уху, зашептал мёртвым, но отчаянным шепотом: — Потому что Майкл убьёт вас всех, если я не буду стоять рядом и направлять его удары мимо ваших сердец, дядя... Пожалуйста. Просто потерпите эти тринадцать лет. Элайджа судорожно вздохнул, его пальцы слабо коснулись руки Ллойда: — Мы... мы бы справились со всем. Все вместе, Ллойд... Мы семья. Парень горько, едва заметно усмехнулся, и в этой усмешке отразилась вся тяжесть его проклятия за красной дверью: — Я и так был обречён, дядя. Изначально. И лучше пусть на самое дно пойдёт кто-то один из нас... чем вся семья рухнет следом. Вспышка янтарного гнева В ту же секунду входная дубовая дверь гостиничного номера с оглушительным грохотом вылетела с петлями, разлетаясь на щепки. Прямо на пороге, тяжело дыша, соткался Никлаус Майклсон. Его глаза горели диким, первобытным янтарным огнём гибрида, а клыки были обнажены. Первое, что застал Клаус, ворвавшись в комнату — это залитый кровью пол, пробитая стена и его старший брат, беспомощно лежащий на руках у Ллойда. Рассудок Клауса, помутнённый месячной депрессией и голодовкой, окончательно отключился. Будучи уверенным, что это собственный сын только что жестоко распял Элайджу и пришёл добить его, гибрид издал громоподобный, разрывающий лёгкие рык: — ТВАРИНА! НЕ СМЕЙ ЕГО ТРОГАТЬ! С этим криком Клаус на запредельной вампирской скорости бросился в яростную атаку на сына, выставив вперёд когти. Ллойд даже не шелохнулся, чтобы защититься или нанести ответный удар. Напротив, действуя с холодной чёткостью, он аккуратно, бережно уложил Элайджу на мягкий диван, закрывая его своим телом. В следующее мгновение сокрушительный удар Клауса достиг цели — гибрид со всей силы врезал сыну в челюсть и рванул когтями его грудь. Ллойд лишь глухо рыкнул от боли, принимая весь гнев отца на себя, но не сделав ни единого шага назад. Шаг в бездну Отлетев от удара к разбитому панорамному окну, Ллойд легко удержал равновесие на подоконнике. По его подбородку текла струйка крови, но взгляд оставался пугающе спокойным. Клаус тяжело дышал, припав к земле и готовясь к новому прыжку, чтобы разорвать предателя. Но Ллойд лишь посмотрел на отца сверху вниз. На его бледном лице снова проступила та самая безумная, пугающая и одновременно завораживающая ухмылка из-за красной двери. Парень откинулся назад, спиной в дождливую бездну ночного Форкса, и леденящим душу голосом бросил отцу на прощание: — Твоё время ещё не пришло, Никлаус... И никогда не придет. В ночной темноте раздался его тихий, зловещий смех, и трибрид мгновенно растворился в воздухе, словно его здесь никогда и не было. Клаус подскочил к окну, но на улице был лишь проливной дождь. За его спиной на диване Элайджа тяжело закрыл глаза, унося тайну Ллойда в грядущие тринадцать лет ада.

***

«Маска чудовища, приказ об ультиматуме и одна тварь на земле»

Ослеплённый ненавистью Клаус тяжело рухнул на колени перед диваном, его руки тряслись. Он мгновенно прокусил собственное запястье и с силой прижал его к окровавленному рту старшего брата, пытаясь напитать его исцеляющей гибридной кровью. Элайджа, едва дыша, судорожно сглотнул кровь, чувствуя, как рана в груди начинает медленно затягиваться. Из последних сил он вскинул слабую руку, мёртвой хваткой вцепился в предплечье Клауса и, превозмогая парализующую боль, попытался докричаться до его разума: — Никлаус, стой... Выслушай меня... Это был не он! Ллойд... Ллойд спас меня... Он вытащил стержень... Но Клаус, чей разум был полностью выжжен месяцем депрессии и недавней картиной распятого брата, даже не слушал. Его глаза бешено сверкали янтарным огнём, а лицо исказилось от запредельной, дикой ярости. Он перебил брата, оглушительно закричав на весь номер отеля: — Хватит, Элайджа! Не защищай его! Он окончательно стал монстром! Мой собственный сын предал нас, ушёл к Майклу и поднял на тебя руку! Он заслуживает только одного — смерти, и я лично отправлю его в ад! Приговор тирана Клаус практически на себе приволок истощённого, бледного Элайджу в особняк Майклсона. Как только дубовые двери захлопнулись, в холл выбежали Максим и Миа. Увидев дядю, чья рубашка была насквозь пропитана тёмной первородной кровью, дети пришли в неподдельный ужас. Миа испуганно вскрикнула, закрывая рот ладонями. В Клаусе, которого окончательно сломала эта ночь, в одно мгновение проснулся прежний, древний и безжалостный тиран. Тот самый параноик, который веками держал в страхе всю Европу. Он яростно схватил стоящие в углу чемоданы и с грохотом швырнул их прямо к входной двери, заставив вздрогнуть даже Эмили, спустившуюся на шум. — Собирайтесь! — ледяным, режущим, как бритва, тоном объявил Клаус, глядя сквозь свою семью. — Мы уезжаем в Арканзас. Прямо сейчас. Немедленно! — Дедушка, но папа... — попытался вклиниться бледный Макс, но Клаус оборвал его громовым рявком: — Мой сын мёртв для меня! У нас есть три месяца, которые этот щенок выбил у своего нового хозяина, и я не намерен провести в этом проклятом городе больше ни одной секунды! Живо в машину! Ансель, стоявший у камина, лишь обречённо покачал головой, понимая, что Клаус в своей слепой ярости совершает самую страшную ошибку в жизни. Кол в углу тяжело вздохнул и молча прикрыл глаза рукой, не в силах смотреть на то, как их семья окончательно разлетается на куски. Высшая преданность Тем временем Ллойд медленно шёл сквозь ночную глушь к лесному лагерю Древнего Охотника. С его подбородка и разорванной груди на мокрую траву всё ещё тяжело капала тёмная трибридная кровь — последствия яростных ударов Клауса в отеле. Парень вышел на поляну. Финн, сидевший у костра, оглядел его побитый, окровавленный вид и издевательски, громко рассмеялся: — Надо же, посмотрите на нашего великого защитника! Неужели папочка знатно потрепал тебе шкурку, племянничек? Стоило оно того? Однако Майкл, сидевший в тени деревьев, смеяться не стал. Старый Охотник медленно поднялся, подошёл к Ллойду и внимательно всмотрелся в его холодное, безжизненное лицо. Майкл расценил эти раны как высшую, абсолютную преданность делу. Внук не просто перешёл на его сторону — он сознательно подставился под удар собственного отца, чтобы доказать свою верность Охотнику и уберечь их план от подозрений. Одна тварь на земле Внутри головы Ллойда Пустой испуганно заворочался. Демон буквально ощущал, как парень балансирует на грани безумия, и тихо, с искренним содроганием прошептал: «Они поверили тебе, мелкий... Полностью поверили. Майкл считает тебя своим идеальным оружием. Но ты подумал о себе? Как долго ты сможешь носить эту маску безжалостного чудовища, парень? Она же прирастёт к твоему лицу!» Ллойд остановился, глядя на пляшущие языки костра. Его изумрудные глаза на секунду потемнели, и он мысленно, с леденящей душу чёткостью ответил демону: «Я буду носить её до тех пор, пока Майкл навсегда не окажется в самом глубоком и тёмном склепе, из которого никогда не выберется». Пустой внутри его сознания заметно вздрогнул, почувствовав, какая колоссальная, тёмная волна магии поднялась за красной дверью трибрида: «Что... Что ты задумал, Ллойд?!» Парень мысленно, зловеще усмехнулся, окончательно подписывая себе смертный приговор перед лицом собственной судьбы: «То, что не смогли сделать все Первородные за тысячу лет, Пустой. Я сгорю дотла. Ради их спасения я буду для них самым презираемым врагом, пускай они меня ненавидят. Но Майкл больше никогда не будет ходить по этой земле. Отныне на ней будет ходить только одна тварь... и эта тварь — я».