Режим подчинения

Лаборатория Дотторе встречает гостей запахами озона, сухого льда и старой крови. Колбы на столах, пробирки в штативах, в углу — закрытые контейнеры, за которыми лучше не смотреть. Синий свет неоновых ламп делает лица мёртвенно-бледными. Дотторе стоит у дальнего стола, перебирая инструменты. На нём серый халат поверх чёрной формы, рукава закатаны до локтей, открывая шрамы от химических ожогов. Он даже не оборачивается, когда дверь открывается. — Ты забыл запереть, — голос Панталоне врезается в лабораторию, как лезвие. — Любой мог войти. — Любой — и не входит, — Дотторе не поворачивается, продолжая раскладывать скальпели по размеру. — Только те, кому неймётся. Или тем, кто ищет проблем на свою задницу. Лоне усмехается, захлопывая за собой дверь. Он в тёмно-синем бархатном сюртуке, расшитом серебром, в начищенных до зеркального блеска ботинках. Волосы как обычно перекинуты через плечо, на лице — маска надменного безразличия. — Грубо, Дотторе. Даже для тебя, — он проходит вдоль стола, ведя пальцем по столешнице, оставляя дорожку в пыли. — Я просто зашёл проведать. Ты уже несколько дней не появлялся во Дворце. Люди начали говорить. — Какие люди? — Дотторе наконец поворачивается. Под маской на нижней части лица — кривая усмешка. Глаза — красные, с вертикальным зрачком, как у ящерицы — впиваются в Лоне, сканируют, раздевают. Не спеша. Со знанием дела. — Неважно, — Лоне останавливается в двух шагах, закладывает руки за спину. — Я просто хотел убедиться, что ты не умер. Твои опыты... бывают смертельны даже для тебя. — Беспокоишься? — Дотторе откладывает скальпель, делает шаг вперёд. — Трогательно. — Я беспокоюсь за порядок, — Панталоне не отступает. — Ты — актив Фатуи. Если ты сдохнешь, мне придётся переписывать бюджет на квартал. — Ах да, — Дотторе делает ещё шаг. Теперь между ними меньше метра. — Бюджет. Конечно. Ты пришёл говорить о бюджете. В мою лабораторию. В полночь. — Когда ещё с тобой можно говорить по-человечески? — Регратор вскидывает подбородок, с вызовом глядя снизу вверх. — По-человечески, — Дотторе тихо смеётся. — Панталоне, ты пришёл сюда не говорить. Ты пришёл дразнить меня. Как всегда. И я, как всегда, устал от этого. Он делает последний шаг. Делец упирается спиной в закрытую дверь, и его губы трогает лёгкая, победоносная улыбка. — Что ты сделаешь? — шепчет он. — Убьёшь меня? — Нет, — Дотторе упирается ладонями в дверь по обе стороны от головы Лоне. — Я сделаю кое-что похуже. Он наклоняется, почти касаясь губами уха Дельца, и его голос становится ниже, требовательнее: — Я напомню тебе, зачем ты на самом деле сюда пришёл. Дотторе не целует — он набрасывается. Губы на губы, жадно, грубо, без подготовки. Панталоне успевает только втянуть воздух, как рот уже занят: язык Дотторе врывается внутрь, исследуя нёбо, касаясь зубов, обвивая язык Регратора. Вкус — кофе, йод, что-то острое, опасное. Лоне мычит, пытаясь оттолкнуть, но руки Дотторе уже держат его за запястья, прижимая к двери над головой. Бесполезно. Дотторе сильнее. Дотторе везде. — Ты... с ума сошёл, — выдыхает Лоне в чужой рот, когда Дотторе на секунду отстраняется. — Ты пришёл, — отвечает Дотторе. — Ты сам закрыл дверь. Ты сам не ушёл. Не ной. Он опускается ниже — к шее Лоне, к тому месту, где бьётся пульс под тонкой кожей. Кусает. Не больно — сначала. А потом впивается клыками, оставляя багровый след, который зацветёт к завтрашнему утру. Лоне выгибается дугой, вжимаясь в дверь, и его тихий стон — это не жалоба. Это разрешение. — Метка, — шепчет Дотторе в свежую рану, слизывая выступившую кровь. — Ты хотел дразнить. Будешь нести мои метки. Он кусает снова — на ключицу, сдвинув край сюртука. Ещё раз — на плечо. И снова, и снова, оставляя дорожку из синяков и укусов, пока бархат не падает с одного плеча, обнажая бледную, дрожащую кожу. Банкир не сопротивляется. Он стоит, прижатый к двери, с заломленными за голову руками, и его дыхание сбивается с каждым новым укусом. Глаза блестят — от боли, от унижения, от возбуждения, которое он ненавидит признавать. — Ты твёрдый, — констатирует Дотторе, проведя ладонью по ширинке Лоне. — Нет, — врёт Панталоне. Дотторе сжимает сильнее, и банкир шипит сквозь зубы. — Врёшь, — спокойно замечает Дотторе. — Твой член твёрже моего скальпеля. И это только начало. Он отступает на шаг, складывая руки на груди. — На колени, — приказывает он. Делец не двигается. — Я сказал, на колени, — голос Дотторе не повышается, но в нём появляется металл. — Или ты хочешь, чтобы я сходил за инструментами? У меня есть кляп. И фиксаторы для век. Я могу сделать так, что ты будешь стоять на коленях, даже если не захочешь. Лоне смотрит ему в глаза несколько долгих секунд — и опускается. Сначала одно колено касается холодного бетона, потом второе. Бархат сюртука пачкается в пыли и каплях формальдегида. — Умный мальчик, — тихо говорит Дотторе, расстёгивая штаны. — Ты быстро учишься. Член прямо перед лицом Панталоне — тяжелый, горячий, пульсирующий. Дотторе берёт его за волосы, наматывает пряди на кулак и прижимает лицом к паху. — Открой рот, — командует он. — Шире. Я не повторяю. Лоне открывает. Дотторе входит — сразу глубоко, до горла, не давая времени привыкнуть. Лоне давится, слёзы выступают на глазах, слюна течёт по подбородку, но он не отстраняется. Он смотрит снизу вверх, с ненавистью и желанием, и сосёт. Ритмично, жадно, как будто от этого зависит его жизнь. — Глубже, — требует Дотторе и нажимает на затылок. Лоне берёт глубже — до рвотного рефлекса, до темноты в глазах. Горло сжимается вокруг члена, мышцы работают на пределе, а Дотторе стоит, смотрит сверху вниз и не двигается — просто принимает, использует, берёт своё. — Руки за спину, — командует он. — Не трогай себя. Кончить ты можешь только от меня. Панталоне убирает руки за спину, сцепляя пальцы в замок. Его собственный член стоит твёрдо, упираясь в ткань штанов, но он не прикасается. Не смеет. Дотторе начинает двигаться сам — входит и выходит, трахая рот Лоне так же грубо, как потом будет трахать его задницу. Лоне мычит, давится, глотает слюну и слёзы, но не отстраняется. Каждый толчок членом в горло — как удар током, от которого темнеет в глазах и подкашиваются колени. — Я кончаю, — предупреждает Дотторе. — Глотай. Всё. Если хоть капля упадёт на пол — заставлю собрать языком. Он кончает. Первый толчок ударяет прямо в горло — горячий, густой, солоноватый. Лоне глотает, не задумываясь, чувствуя, как сперма скользит вниз по пищеводу. Второй толчок заполняет рот, третий — вытекает из уголков губ, смешиваясь со слюной и слезами. Дотторе вынимает член, проводит большим пальцем по губе Дельца, собирая вытекшее, и засовывает палец в рот. — Слижи. Лоне слизывает. Чувствует вкус — солёный, горьковатый, густой. Чужой. — Хорошо, — Дотторе вытирает руку о халат. — А теперь — вторая половина. Дотторе хватает Лоне за плечо, поднимает с колен, разворачивает и швыряет лицом в дверь. — Руки над головой, — приказывает он. — Держи. Если опустишь — начну сначала и буду медленнее. Лоне вытягивает руки, прижимая ладони к холодной стали. Лба касается дверь, носа — тоже. Он видит своё отражение — размазанные слезы, распухшие губы, мокрый подбородок. Дотторе вжимается в него сзади. Грудью в лопатки, бёдрами в ягодицы, коленями в подколенки. Он прижимает Лоне к двери так, что тот не может вдохнуть полной грудью — только коротко, поверхностно, чувствуя, как грудная клетка трётся о сталь. — Ты чувствуешь, — шепчет Дотторе в ухо, — какая дверь холодная? Она нагреется от твоего тела. Я сделаю так, что ты оставишь на ней отпечаток. Он расстёгивает штаны Лоне, стягивает их вместе с бельём до колен. Лоне слышит, как Дотторе сплёвывает на ладонь, и через секунду холодные, влажные пальцы касаются входа. — Расслабься, — командует Дотторе. — Или будет больно. — Я не... — начинает Лоне, но не заканчивает: два пальца входят в него резко, без подготовки, растягивая. Лоне вскрикивает, утыкаясь лбом в дверь. Боль — острая, горячая, разрывающая — заставляет мышцы ануса судорожно сжаться. Но Дотторе не ждёт. Он двигает пальцами — растягивает, раскрывает, подготавливая для себя. — Ты узкий, — констатирует он, как будто оглашает результаты анализа. — Не трахался давно? — Не твоё дело, — выдыхает Панталоне в дверь. — Всё, что связано с твоей задницей — моё дело, — Дотторе добавляет третий палец. — С этого момента. Делец кричит — глухо, сквозь зубы, чувствуя, как растяжение переходит в тупую, тянущую боль. Но внутри, где-то глубоко, сквозь боль пробивается другое — горячее, вязкое, требовательное. Тело начинает поддаваться. — Хватит, — шепчет Лоне. — Я готов. Просто... войди уже. — Проси, — требует Дотторе, вынимая пальцы. — Войди в меня, — голос Девятого срывается. — Трахни меня. Пожалуйста. Дотторе входит. Одним толчком — медленно, но неумолимо, пока бёдра не встречаются с ягодицами Лоне с влажным шлепком. Лоне выгибается, лбом в дверь, крик застревает в горле. Ощущение — как будто его пронзают насквозь, наполняют, растягивают до предела. — Замри, — приказывает Дотторе и не двигается. Лоне замирает, чувствуя, как член пульсирует внутри, как мышцы сжимаются вокруг него, привыкая, принимая, впуская. — Дыши, — разрешает Дотторе. — Глубоко. Я хочу чувствовать, как ты расширяешься. Банкир дышит — животом, грудью, диафрагмой. Мышцы расслабляются, и член Дотторе входит ещё на сантиметр, ещё глубже. — Хорошо, — шепчет Дотторе и начинает двигаться. Первое движение — выход. Медленный, мучительный, когда член скользит по стенкам, и Лоне чувствует каждую венку. Дотторе выходит почти полностью, оставляя только головку, и снова входит — резко, на всю длину. — Считай, — командует он. — Раз, — выдыхает Лоне, ударяясь лбом о дверь. — Два. — Два-а-а! Толчки становятся ритмичными, жёсткими. Дотторе вбивается в него с такой силой, что дверь сотрясается, лязгает засов, и Лоне чувствует, как сталь вибрирует под его ладонями. — Десять, — выкрикивает Лоне, когда член входит особенно глубоко, ударяя по простате. — Одиннадцать! Двенадцать! Дотторе меняет угол — находит простату и давит на неё каждым толчком. Лоне теряет счёт. Он кричит, плачет, молит — всё вперемешку, не разбирая слов. — Пожалуйста, — выдыхает он в дверь. — Пожалуйста, быстрее. Сильнее. Я хочу кончить. — Не разрешаю, — ровно отвечает Дотторе и замедляется, сводя Лоне с ума. — Иль…Дотторе, — Лоне закусывает губу до крови. — Пожалуйста. Я больше не могу. — Можешь, — Дотторе ускоряется снова. — Ты можешь всё, что я прикажу. Он хватает Панталоне за волосы, запрокидывая голову, и целует — сбоку, неудобно, жадно, в уголок рта, в щёку, в мокрые от слёз ресницы. — Ты мой, — шепчет он в эти поцелуи. — Пока я трахаю тебя у этой двери — ты мой. Скажи это. — Я твой, — выдыхает Лоне, и слова разбиваются о сталь. — Ещё раз. — Я твой! — уже громче, почти криком. — Твой, твой, твой. Дотторе кончает. Первый толчок ударяет глубоко — горячий, мощный, наполняющий. Делец чувствует, как сперма растекается по стенкам, заполняет пустоты, поднимается выше. Второй — ещё сильнее, ещё обильнее. Третий — длинный, тягучий, от которого у Лоне темнеет в глазах. — Ещё, — шепчет Лоне, чувствуя, как внутри становится тесно. — Заполни меня сильнее. Я хочу чувствовать тебя внутри. Всю ночь. Дотторе сжимает его бёдра, вдавливая в дверь, и кончает снова — коротко, мощно, последними толчками. Лоне кончает следом, без прикосновения к себе — сперма ударяет в дверь, стекая по стали, смешиваясь со слезами, слюной и потом. Они замирают. Дотторе внутри, Лоне прижат к двери. Тишина, только тяжёлое дыхание. Дотторе не выходит. Он остаётся внутри, пульсируя, наполняя Лоне собой. Его лоб упирается в затылок Лоне, дыхание горячее, обжигает кожу. — А теперь, — шепчет он, — держи. Не выпускай ни капли. — Что? — Лоне не понимает. — Мою сперму. Внутри. Держи, —Дотторе говорит это так, будто объясняет прописную истину. — Если хоть капля вытечет до моего разрешения — я узнаю. И накажу. Он медленно выходит. Очень медленно, давая Панталоне время сжаться. Лоне сжимает мышцы изо всех сил — чувствует, как сперма хлынула бы наружу, но он держит, удерживает, зажимает внутри. Дотторе отходит на шаг, смотрит. Проводит пальцем по внутренней стороне бедра банкира — сухо. — Хорошо, — кивает он. — Умный Панталоне. Умный мальчик. — Долго? — хрипло спрашивает Лоне, не поворачивая головы. — Пока я не скажу, — отвечает Дотторе, застёгивая штаны. — Может, час. Может, до утра. Может, завтра после собрания. Лоне медленно отлипает от двери. Каждое движение даётся с трудом — он чувствует, как тяжесть внутри перекатывается, как сперма давит на стенки, как мышцы устают от постоянного напряжения. Он поднимает штаны, застёгивает пряжку, поправляет сюртук. — Ты серьёзно? — спрашивает он, поворачиваясь к Дотторе. В глазах — вызов. И голод. — Всегда серьёзен, — Дотторе берёт со стола пробирку, рассматривает на свет, как будто ничего не случилось. — А теперь иди. И не забудь: каждый шаг, каждое движение — ты чувствуешь меня внутри. Ты носишь меня в себе. Как пробирку с ценным реактивом. Лоне делает шаг к двери. Чувствует, как сперма перекатывается внутри, как мышцы сжимаются, удерживая. Ещё шаг — и он останавливается, прижимая руку к низу живота. — Тяжело, — признаётся он. — Привыкнешь, — Дотторе не оборачивается. — Завтра будет тяжелее. Я наполню тебя дважды. И заставлю ходить так весь день. Лоне усмехается — криво, разбитыми губами, с размазанными слезами на щеках. — Приду, — обещает он. — И выдержу. А потом ты меня снова наполнишь. — Ещё как, — тихо отвечает Дотторе. Лоне открывает дверь, выходит в коридор и прислоняется к косяку. Чувствует сперму внутри — горячую, тяжёлую, пульсирующую. Каждый шаг по коридору Дворца отдаётся внизу живота. Он идёт медленно, аккуратно, сжимая мышцы после каждого шага. Не вытекло. Он держит. А завтра будет новое испытание. И он снова придёт в лабораторию. И снова встанет на колени. И снова скажет «спасибо». Потому что он — лучший эксперимент Дотторе. И лучшие эксперименты не проваливаются.