Его тишина

Тишина в ванной комнате стала осязаемой, густой и сладкой, нарушаемой лишь тихим плеском воды, ласкающей шёлковые пряди. Длинные пальцы Му Цина привычными круговыми движениями двигались по всей голове расслабленного юноши, когда шёпот пены, рождавшейся в умелых ладонях, окутывал их целиком. Се Лянь замер, позволив себе быть хрупким, чувствуя, как тепло его рук проникает глубже мышц, касаясь самых потаённых струн его души. Он совсем от этого отвык. Отвык от того, как он заботился о нём. Трепет его опущенных длинных ресниц выдавал внутреннюю бурю, скрытую под маской внешнего спокойствия и доверия. — Что ты делаешь? — прорезался его голос, сравнимый по мягкости с пением соловья. — Выбираю средства. Как часто вам моют голову? Как всегда чёткий ответ и вопрос — только по делу, без лишних пробелов. — Ммм... Раз в два дня? Это так важно? — Естественно, — его речь сочилась ядом. О как же знакомо... — Сульфатный шампунь следует использовать, если моешь голову с частотой более чем три дня, у него выше промываемость, он... более жёсткий. Бессульфатный, наоборот, более воденистый и щадящий, его используют, если часто моют волосы. Также он подходит для чувствительной кожи головы из-за мягких компонентов. — Ты так много знаешь про это... — Это основа всех основ. — А вон те баночки, это что? — Кремы, муссы, ливины, маникюры, бальзамы, пенки, гели, спреи и масла. — ...Кремы и маникюры...? Для волос? — Конечно это всё для волос, — укоризненно произнёс Му Цин, но всё равно пояснил: — Их чаще всего наносят на кончики. — ... — Ваш... мастер тоже об этом всём знает. Му Цин не хотел называть свою прошлую должность как-то иначе. Выбрав средства, он вернулся к волосам юноши, чтобы продолжить процедуру. Его прикосновения были невесомыми, но каждый жест отзывался электрическим током, пробегающим по позвоночнику и вызывающим сладкую дрожь во всем теле. Раньше эта обстановка казалось такой привычной, почти будничной. Теперь она ощущалось даже интимно. Его волосы приподняли, и Се Лянь содрогнулся всем телом от мерно поступающего к задней стороне его шеи потока воздуха. Кровь, словно испуганная птица, бросилась к щекам, нарушая бледное спокойствие его кожи предательским румянцем. Он решил промолчать. — Почему же вы покраснели? — Я же говорил не обращаться ко мне так. Он знал, что Му Цин заметит в его жалкую попытку перевести тему, но тот лишь хмыкнул. Раньше ему полагалось называть его «Его Высочеством». — Вижу даже вас можно смутить. — Ты так никогда не делал! Му Цин, это кощунство. — Вас почитают большие массы, но вы так пренебрежительно позволяете себе сидеть на коленях другого парня в его же квартире и творить безрассудства. Он впервые высказывал это вслух... Раньше, когда они каждый день проводили бок-о-бок, Му Цин боялся спрашивать, не смел подумать. — Скажи, ты всё время так думал? — Я думаю, что у вас очень жестокие способы развлечения. — Раз... Лицо Се Ляня стало белым как полотно. Он резко поднялся так, что в ванне разбушевались штормовые волны, и замер, точно испуганный заяц, чувствуя, как мокрый хлопок становится второй кожей, обнажающей уязвимость там, где должна была быть неприступная броня повседневности. — Да что ж вы творите?! Не видя чужого лица, Му Цин закипал от ели сдерживаемой ярости — ему же потом это всё мыть! Так и хотелось прижать чужое тело к белизне ванны, жёстко зафиксировав бёдра коленями, чтобы не посмел шевелиться, чтобы понял, что он — не центр мира, чтобы понял, что... у других тоже есть чувства. — Скажи, для тебя я чем-то отличаюсь от того режиссёра? Эти слова его поразили. И что Му Цину на это ответить? Они совершенно разные, как Се Лянь вообще додумался их сравнить? — От Вас я не сбежал. — ... Остаток времени, когда Му Цин мыл и сушил его волосы, прошёл в тяжёлом почти болезненном молчании. Воздушные короткие пряди Се Ляня были уложены в архитектурное совершенство, не поддающееся словесному описанию. Парень думал, что они обмолвятся ещё хоть несколькими фразами на прощание, но его «друг» лишь забрал телефон, оставил деньги и ушёл. Догнать его Му Цину не удалось.

Да что с ним? Они ведь не договаривались ни о чём подобном. И почему у него было такое лицо?

Он не понимал. Даже подумать не мог, что творилось в чужой голове. Что его так оскорбило? Он никогда так раньше себя не вёл. Му Цин давно привык приспосабливаться к любым новым выходкам своего уже бывшего господина, гибко изгибаясь под любые капризы судьбы, но сейчас он понятия не имел, как к нему подступиться. Юноша словно бродил по лесу, окутанному туманом, из которого не было выхода. Се Лянь мог наседать, требовать беспрекословного внимания. От него не было спасения, он поглощал Му Цина целиком... Но никогда не избегал. Никогда не давал тонуть в таком молчании. Совершенно точно он хотел найти ключ к разгадке этой перемены, но боялся снова обжечься. Это Му Цин постоянно выстраивал между ними заплесневелые стены, но Се Лянь всегда системно разбивал их, проходя прямо, напролом, словно их совершенно не существовало. Он был таким человеком. С возможностями. С уверенностью в собственной правоте. Му Цин же всё время был вынужден подстраиваться под общество. Он искал обходные пути, любые лазейки, чтобы продолжить себе путь к жизни. Именно жизнь научила его внимательности. Но сейчас эта внимательность совсем не спасала. В его груди бушевала буря; каждый удар сердца, словно молот кузнеца, отдавался глухим неприятным звоном. Разум, холодный и расчетливый, напоминал о нелегком пути через который он прошёл, о том, как его матушка нуждается в нём — эти эмоции не были тем, что он испытывал только сейчас, они раздвоились на прошлое и настоящее. Их расставание сплелось с нынешним побегом Се Ляня в единое целое. Именно тогда он возводил вокруг дрожащей души стены логики, подписывая их разумностью, но что теперь? «Нет», — отозвалось лёгким эхом в его сознании. Сейчас всё иначе. Се Лянь даже не сердился при их встрече, он улыбался. Как раньше. Как всегда. Му Цин пытался отречься, убедить себя, что эта драма не принадлежит ему, но эхо чужой растерянности резонировало в нём сильнее собственных страхов. — Как по едва зажившим ранам... Приговор был вынесен: он был не властен над тем, что уже пустило корни в самую глубину его существа.

***

Его тонкие нетерпеливые пальцы прочертили влажную карту по его позвоночнику, заставляя каждый нерв взвыть от экстаза предвкушения. Му Цин ответил на дрожь не словом, не взглядом, а ритмом, синхронизируя их дыхания в единый, судорожный вдох. Между ними не было сомнений. Лишь голод, жажда друг друга. Поцелуи были мокрыми, рваными, жадными. Вминая чужое бледное тело в постель, Му Цин чувствовал как наконец подчинил себе то, что постоянно, словно вода, ускользало куда-то вперёд, будто пылинка в наполненной жидкостью кружке, которую пытаешься поймать, но никак не получается. Он всегда задерживал на нём взгляды и всегда стоял впереди. Стоял спиной, принимая на себя все солнечные лучи и закрывая от них Му Цина. Иногда оборачивался, смотрел и растворялся в воздухе, словно звонкий пар от чайника. Каждое прикосновение было вызовом судьбе. Юноша прикасался к нему, трогал за любые только от него не скрытые места, обладал им. Проводя языком по влажной коже, он чувствовал его, понимал его сердце, утопал в карьих глазах, наполняя их влагой и первобытным вожделением. Они двигались в такт собственной симфонии, где тишина кричала громче слов, а дрожь рук и ресниц передавала больше, чем тысячи признаний. Слишком открыто, слишком ярко. Воздух между ними стал мягким, тягучим и сладким как мёд. Близость тел ещё никогда не ощущалась столь желанной. Создавая замкнутый круг власти и подчинения, где они были равны в своем падении, их тела переплетались в новой скульптуре. Проникаясь явью, Му Цин оставил губы под чужой скулой, наблюдая, как закатываются глаза столь непокорного человека. Он даже вообразить такого не мог. Му Цин двигался в сумасшедшем ритме, наслаждаясь чужими стонами, заглушаемыми шлепками их кожи друг о друга. Ловя принадлежавшие ему улыбки, он нащупал его бедро, проскользил так, словно давно им обладал, словно их общий жар, их тела, их разум нашёл покой друг в друге.

***

Первое, что Му Цин почувствовал после пробуждения, была предательски влажная тяжесть. Капли росы на висках, липкая испарина на спине и… томительное, мокрое тепло внизу, где ткань брюк прилипла к коже, словно печать греха и тайны. Однако сейчас, когда разум всё ещё блуждал в туманных коридорах весеннего сна, это ощущение казалось иным — не то, что окутывало его в юности. Оно было не просто физиологическим эхом сновидений, а тяжелым, ноющим напоминанием о чужой несуществующей плоти и непокорной реальности. Он лежал неподвижно, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино. Его взгляд, ещё мутный от дремы, скользнул вниз, туда, где пульсировало знакомое и далёкое липкое напряжение. Это было сродни посланию, отправленному самим телом, которое Му Цин медленно начинал расшифровать, отчего сердце делало новые кульбиты. Логика снова брала своё. «Это не нормально», — говорила она. Не к нему, не после вчерашнего. — Блять.

***

Приведя себя в порядок, актёр вошёл в шумную аудиторию. Бесчисленные голоса ударили по ушам и были тут же отсеяны на фон. Му Цин прошёл по рядам с партами и сел на привычное место, и к нему тут же подлетело несколько однокашников. — Му Цин, тебя так давно не было. На работе завал? — Нет, приболел... — Слушай, ты, наверное, ещё не знаешь... К нам перевелись два новеньких. — И какое это имеет отношение ко мне? — Самое что ни на есть прямое! Парни и девушки без исключения стали переглядываться и улыбаться. — К нам перевёлся сам Се Лянь. В сознании Му Цина прогремела гроза. Он несколько раз сморгнул, пытаясь отойти от наваждения далекого утра после побега Се Ляня. — Кто? — уточнил он, словно только что выпал из реальности. — Он же... — Да! Это точно он, мы никак не могли обознаться! — декламирующий усмехнулся, и, понизив голос, продолжил: — Это было две недели назад, но ты же болел. Слушай, он... Дверь скрипнула, в аудиторию вошёл преподаватель, и голос однокашников оборвался сам собой. — Сам всё увидишь, — кинул совершенно незнакомый ему человек и быстро скрылся. И когда у него появилось столько знакомых? — Прошу прощения, что задержались, — привычный вежливый тон вызвал у Му Цина мурашки по всему телу. Без оправданий, без апелляций — как всегда непоколебимый и уверенный Се Лянь.