Игры, в которые играют Малфои (Малфойцест)

О том, что окна спальни выходили на восток, то ли умолчала маклер, то ли Драко не услышал: солнце сочилось в óкна новой лондонской квартиры горячим желтком, обещая вот-вот растечься по подоконнику и закапать на пол прямо на нераспакованные при переезде коробки. Занавесок он не повесил; теперь недовольно щурился, с каждым новым толчком надеясь найти такие угол наклона и амплитуду движений, чтобы не било по глазам; чтобы не путалось в ресницах, мешая наслаждаться происходящим. Под ним — новая (хорошо забытая старая) пассия, Астория, привыкшая к многочасовому натяжению мышц от балета и теперь дрожащая от напряжения иного рода: лопатки — вместе, живот подтянут, бёдра разведены на ширину, заданную его ладонями. Припала лбом к простыням. Толчок. Позвонки выгнулись жемчужной нитью. Ещё толчок. От шеи до самого крестца пробежала волна. Ещё — под растяжное: «Ах…» Драко скрутил шёлк её разметавшихся волос на манер жгута и дёрнул, как кобылку за поводья, насаживая спиной к животу. Тела притиснулись крепче, лобок спаялся с копчиком, и следующее движение прошибло обоих синхронным стоном: член вошёл в узкую щель до яиц, вышел, размазывая слизь по губам, и с влажным шлепком заскользил по-новой, жадно наращивая темп. — Как же хорошо!.. — утонуло среди подушек. К слову, родительских. Этот кусок детства он выдрал из мастер-спальни в Мэноре прямо перед отъездом вместе с остальными мало-мальски памятными вещами. Тинки упаковал в чемоданы с десяток таких: пресс-папье, нефритовый шар на подставке в виде змеи, кусающей собственный хвост, который ему никогда не разрешали трогать и который он стащил просто из вредности; серебряная ложка для варенья с вензелем «М»; колокольчик, чей звон обычно сулил подачу какао; абажур с павлинами; акварельный пейзаж в овальной рамке — Северное море у берегов Уилтшира, написанное пра-пра- кем-то-там в серых оттенках. Голые стены и рваньё упаковочной бумаги вокруг пока не складывались в его понимание как… «дом», но, временно разложив выкраденное из Мэнора безо всякой системы — ложка оказалась в ванной, лампа на кухне, а картина у ящика с зельями, — Драко предположил, что, когда он наконец разберёт коробки и нацепит на карниз проклятые занавески, внутри что-то да щёлкнет. Пока щёлкала только тумбочка, задетая изголовьем кровати. — Быстрее!.. Надавив на холку, Драко утопил лицо Астории в подмятом одеяле, на пробу сдвигаясь левее — и бестолку. Солнце издевательски двинулось точно за ним и ударило в переносицу. Яркая вспышка на миг ослепила, веки натужно сомкнулись друг с другом. «Блядство… Как заебало…». Чтобы оказаться вне досягаемости лучей, пришлось нырнуть вниз, укладывая живот поверх чужой поясницы. Этой позы в жаркие дни Драко старался избегать всеми силами, но даже липкость пота не бесила так, как внезапные всполохи под веками, отвлекающие от секса. — Подвинемся, — шепнул, чувствуя недовольство в ответ на заминку. Только когда макушка уместилась под уровнем подоконника, толчки возобновились с прежней скоростью. Теперь, находясь буквально в сантиметре друг от друга и вместе вжимаясь в матрас, когда уставали, они с Гринграсс были как никогда близко. С такого расстояния виделись даже испарина на натянутой стоном шее, россыпь родинок и потемневшие от влаги пряди среди тысячи похожих, но светлее. Солнце вновь озарило спальню; спрятавшись носом в одурительно пахнущий загривок, Драко задвигался, больше не смыкая глаз. Жадно разглядывая: собственная рука, согнутая в локте и вытянутая вдоль её плеча, на миг показалась чужой — частью её же тела, настолько безупречно, до единого полутона, совпадали оттенки их кожи. При очередной фрикции розово-персиковый отлив головки утонул в идентичном посреди складок, а светлая поросль на лобке точь-в-точь повторила текстуру волосков вдоль округлого бедра — и пусть лица не было видно, поверни его к свету, он был уверен, наткнётся на феминную версию своего же. Потому что, как и задумывалось, они были похожи, как две капли воды. Он и она, он и предыдущая его пассия, он и две сестры-близняшки, он и его недолговечный бойфренд из Милана… Все любовники и любовницы, так повелось, были одной породы — и Драко наслаждался каждым мигом узнавания знакомых черт среди незнакомцев. Малфои. Когда волосы блеснули платиной прямо в глаза, ловя этот мимолётную схожесть, Драко ускорился. Чужие-свои бёдра подались навстречу, мышцы сжались вокруг члена тугим кольцом, а солнце, продолжающее плавить подоконник, по касательной лизнуло каждый позвонок, распаляя и разгоняя и без того лавообразную кровь по венам. Капля скатилась по груди до пупка. «Скоро кончит». Ещё толчок. Ещё. Опрометчиво выпрямившись, толкнулся вперёд до упора; вновь полоснуло по глазам — «блять…» — отчего на автомате зажмурился и уткнулся лицом в водопад волос, на раздражённом вдохе втягивая запах и на выдохе скользя ладонью от затылка вниз, загребая всю массу в кулак. Пальцы вновь налились тяжестью. Глаза распахнулись. Свет упал иначе. Тени легли глубже. Плечи под ним напряглись, лопатки свело, спина изогнулась дугой, и… и всего на секунду, на одно ослепительное мгновение, Драко увидел не будущую жену, не королеву Слизерина с платиновыми волосами, а его. — Драко? «Какого?..» Пытаясь отогнать наваждение, отвёл было руку в надежде отпустить, но пальцы лишь умоляюще сжались крепче. Ёбанное дерьмо. Драко знал: нельзя. Нельзя думать об этом. Нельзя вспоминать, нельзя рефлексировать, нельзя балансировать на грани оргазма, смакуя больные фантазии на кончике языка, мечтая всё повторить, но издевательское: «Вспомни. Ну же, вспомни, ты же так этого хочешь!..» разбрелось искрами до предплечий, впиваясь в яйца до боли. Комкая в кулаки всё, до чего мог дотянуться, матеря всё на свете, он подался бёдрами навстречу, вгоняя член в узкое нутро до основания. Воздвигнутое рассудком «нет» треснуло и осыпалось под напором безотчётного «да». Да, он хотел этого. В конце концов, скрываться было не от кого. Астория, уткнувшись лицом в подушки, не увидит его потемневших глаз и никогда не узнает, чьё имя застряло в горле вместе с хрипом. А с собой он договорится. — Сейчас кончу, — предупредил. — Можно внутрь. Кивок никто не увидел. Пусть пламя пожрёт его стыд, пусть пепел заметёт следы; пусть эта вспышка ослепит его окончательно. Перестав отводить взгляд от картинки, горящей под веками, Драко зажмурился крепче — и провалился в неё, как в омут.

Две недели назад.

Каждый визит в особняк Лестрейнджей создавал впечатление, будто он отсутствовал здесь не пару недель, а добрые полгода. Если в прошлый раз потолок венчала люстра из хрусталя, сегодня на прежнем месте покачивалась громадина ярко-синих оттенков; панели холла перекрасили в терракот, портрет Логана Каспара сменили пейзажем альпийских подгорий, а вместо «Нимбус-1956» под стеклом поставили странного вида скульптуру — не то переплетённые змеиные хвосты, не то изнанка винтовой лестницы. Несложно догадаться, трофей с молотка, как и всё остальное. Драко запустил руку за спину, находя локоть Астории. — Смотри, какая. Поравнявшись, девушка недоверчиво оглядела конструкцию. — Новая? — Новая. — Могла не спрашивать… — и без особого интереса покружила вокруг. Кончиком пальца проследила плавный изгиб, провела ногтём по излому, склонила голову сперва в одну сторону, затем в другую — «и что тут особенного?», — а когда заметила табличку у постамента, с губ сорвался смешок: — Что, даже ценник не сняли? Сунув ладони в карманы, он мельком глянул на упомянутую карточку. — Это провенанс. Откуда скульптура взялась, кому принадлежала, через какие коллекции прошла. Цифры — номер лота. — Сопоставимые с ценой? — улыбка из-за плеча. — «Три тысячи… Три тысячи пятьсот шестьдесят семь!..» — легонько ударила по поверхности: — «Продано!» Драко ухмыльнулся. Жадная до соперничества, азартная, неспособная спокойно наблюдать, как желанная добыча достаётся кому-то другому, после замужества унаследовавшая от Лестрейнджей разве что фамилию, Беллатриса, истинная Блэк, обожала хорошую охоту — и только поэтому особняк выглядел так, словно его ежемесячно грабили и обставляли заново. Редкости из закрытых коллекций соседствовали с откровенной безвкусицей, антикварные шедевры — с предметами, приобретёнными исключительно из-за скандального имени прежнего владельца. Стулья с обанкротившихся вилл. Столы из притонов под Афинами. Зеркала из квартир обезумевших. Шкафы, в которых годами хранились боггарты. Половина вещей появлялась здесь в пылу торгов, а потом быстро наскучивала хозяйке; тогда Беллатриса находила новый аукцион, новый каталог и новую причину увлечься вновь. Впрочем, вышагивая уже третий круг вокруг «змей», Астория не догадывалась об этом. — Не понимаю… В чём смысл барахла с историей, если оно объективно уродливо? Ты ходил в «Бодрум&Беркли» на той неделе? Новая коллекция абстрактных скульптур для заднего двора — вот, что им надо было купить. И по цвету больше подходит, и без этих некрасивых прожилок. Видишь же? — подцепила розовую жилу подушечкой пальца, пытаясь растереть. — Как будто брак при покраске. Секундная усмешка исчезла так же быстро, как появилась. Глубоких познаний об искусстве Драко от окружающих не требовал — Мерлин свидетель, большинство не могло отличить серебро от платины, — но иногда чужое невежество удивляло. Даже отец, которого живопись, скульптура и прочие проявления прекрасного интересовали исключительно как финансовые активы, понял бы, что перед ним, в то время как Астория, выросшая среди галерей, домов моды и разговоров о хорошем вкусе, с серьёзным видом пыталась стереть пальцем то, что составляло едва ли не половину ценности изваяния. — Ты не представляешь, из чего она сделана. — Но, когда узнаю, конечно же, удивлюсь? — Это «аргентум-веридиум». Особый сплав — серебро, висмут, палладий и ртуть. Во время отливки металлы не смешиваются полностью, поэтому внутри образуются такие прожилки, — проследил за извивающимся линиям, уходящими вглубь конструкции. — Ртуть медленно мигрирует. Через несколько лет рисунок будет совсем другим. — Врёшь? — пауза; после насмешливого «нет» Астория тотчас отступила, глядя на конструкцию волком. — Ртуть опасна для здоровья! — М-м. Не драконья же оспа, — бросив последний взгляд на скульптуру, Драко развернулся, маня девушку за собой, — но всё равно не стой слишком близко. — О, вот теперь, когда ты насмотрелся, мы уходим!.. — подобрав подол, она спешно засеменила следом, оглядываясь по сторонам. Гобелены сменились проёмами дверей, двери — зеркалами в полный рост, зеркала — анфиладами окон, за которыми серел вечер, а мысли остались всё там же, зацикленные на единственном факте: он и вправду шёл знакомить невесту с родителями. Панси, узнав о помолвке, прислала письмо такой длины, что свиток разматывался до пола: сплошные вопросительные знаки и «Ты серьёзно?». Блейз ограничился коротким «поздравляю», между строк читавшимся: «соболезную». В ответных сообщениях Драко успокоил обоих, мол, вы же знаете, и наследникам нужен наследник, мол, рано или поздно вас ждёт та же участь, мол, ранние свадьбы в моде у чистокровок, удивляться не стоит. На самом деле — врал. Плевать было на каждый пункт из вышеописанного, и никогда бы он не пошёл под венец добровольно, оправдываясь тенденциями, традициями, чьими бы то ни было ожиданиями и формулировками «пора бы». Если бы не одно «но». Ровно до выпуска — семь лет к ряду за него думали расписания, колокола, чужие авторитеты и вековые традиции. Хогвартс был гигантской, отлаженной машиной, которая сначала пережёвывала первокурсников, а затем несла по конвейеру взросления: Драко привык быть деталью этого механизма — самой блестящей, самой заносчивой, но всё же ведомой. А потом машина сделала финальный оборот, открыла пасть и выплюнула его наружу. Временами он просыпался в холодном поту с чётким ощущением, что забыл сделать домашнее задание, хотя не было больше ни профессоров, ни их предметов. И всё остальное — тоже «ни». Тоже «не». Ни соревнований за кубок школы, ни разделений на факультеты, ни вечерних обходов, а только бесконечная вереница дней, обязывающая самостоятельно решать, чем заняться, с кем увидеться, куда пойти и, главное, зачем, хотя раньше коридоры сами вели его куда следовало. Не было декана, который бы раздавал указания; не было расписания, упорядочивающего жизнь; не было даже грёбанного галстука, который следовало завязывать определённым узлом. Свобода оказалась наказанием. Огромный пустой зал без единого указателя — и чем дольше Драко стоял посреди него, тем сильнее хотелось обратно в клетку. Не потому, что клетка была приятной. Потому что привычка — страшно живучая тварь. Даже когда он встречался с Блейзом по четвергам, потому что раньше по четвергам у них были совместные летучки старост, листал учебники, потому что привык засыпать под повторение параграфов и заходил в лавку письменных принадлежностей, вдыхая запах пергамента — не помогало. Всё было ненастоящим. В образовавшейся пустоте он попытался уцепиться ещё раз, в последний раз наугад вытаскивая горсть «привычного» из прежнего мира — Асторию, — сжимая в кулаке да покрепче, безальтернативно, с надеждой не отпускать хотя бы до тех пор, пока его самого не отпустит, и вдруг понял: «Вот оно». Брак оказался готовым ответом на вопрос «что дальше?», которым он мучился каждое утро. Свадьба, дом, дети — понятная траектория, расписанная на годы вперёд, как учебный план, где вместо семестров были триместры беременности, вместо экзаменов крестины, а вместо выпускного — смерть, но когда-нибудь потом, в далёкой-далёкой старости. То, что самого брака как такового он не хотел… деталь несущественная. Мало ли чего он не хотел. Он много чего не хотел в своей жизни и до этого: нарываться на гиппогрифа, вставать в одну пару с Уизли на зельеварении, отмечать день рождения в Ницце вместо Монако, валяться с температурой под 40 в канун прошлого Рождества. Однако всё это случилось, и он как-то пережил. Переживёт и брак. В конце концов, аппетит приходил во время еды; достаточно было начать, и тело привыкнет, разум смирится, а сердце… сердце — мышца, которую можно и натренировать. Потому, когда мама по каминной сети разразилась воодушевлённым: «я так счастлива, Драко, ты даже не представляешь», Драко, прекрасно понимая, что действительно не представлял (а только решал проблему самоидентификации вне Хогвартса), с вымученной улыбкой спросил, можно ли им приехать на следующий ужин вместе. Меж тем вдоль коридоров растянулись шпалеры с единорогами и череда магических портретов. Едва заметив Драко, один из них, грузный мужчина в малиновом камзоле, до этого мирно дремавший в кресле, поднял голову, сморгнул остатки сна и качнулся вперёд через раму, расплёскивая содержимое графина на брюки. Впрочем, через минуту пятно обещало исчезнуть. — О-о, молодой Малфой! Драко! — зычно позвал, забавно растягивая гласные, и, как и любой другой оттиск сознания с вековым стажем, залился бессмысленным бредом: — А… Ты, гляжу, с барышней? Кра-асавица! На ужин к Белле? Передавай привет родителям, скажи, старый Бомон ихнюю свинью с розовыми ушами всё ещё помнит и готов обменять на своего хряка!.. Кстати, завалялось тут три бочки анжуйского 1704 года, а пить, чтоб его, решительно не с кем… Зайдёшь после ужина? Нимфу тоже свою прихвати, пусть споёт старику — у неё взгляд певческий, я такие голоса за версту чую! Ох, и люблю я девиц! Хоть и портрет, а распить горячительные с дамой… Не замедляя шага, Драко мазнул по холсту скучающим взглядом. — Обязательно, сэр. Как только найдём способ перелить ваше анжуйское в бокал. Родственник хохотнул, отпивая щедрый глоток, вдруг осел и снова погрузился в дрёму — видимо, до следующего гостя. — Кто это? — спросила Астория шёпотом. — Он же сказал: «Бомон». Двоюродный кузен троюродного дяди. Наверное. — Что? — глаза округлились. — Не узнал предка? Драко выразительно стрельнул исподлобья. В полумраке блеснуло золотом: цепочка на её шее, тяжёлые браслеты на запястьях, и — если опустить взгляд, чего он решительно не делал, — помолвочное кольцо на безымянном. — Поговорим об этом, когда станешь леди Малфой, — отогнал с прохода портьеру. — По маминой линии пять поколений подряд женились исключительно на родственниках. Неудивительно, что я не могу запомнить, кто кому кем приходится. — Точно-точно, — замедлившись, Астория пощёлкала пальцами, — Флитвик что-то такое говорил. Вроде, мистеру Малфою запрещали жениться на леди Нарциссе как раз из-за того, что Блэки спали с Блэками, — перешагивая через стык ковров и следом подлетев ближе, вцепилась в его локоть, предпочитая больше не отставать. Баснословно дорогие предметы декора, размещённые на всех возможных плоскостях особняка, так и норовили попасться под ноги. — Понятно, почему Абраксас не одобрял их брак. У Гонтов вся ветка из-за инцестов выродилась, ты знал? Несколько поколений союзов между двоюродными братьями-сёстрами, и привет: шесть пальцев на каждой руке, эпилептические припадки и длинные рога по форме черепа. По крайней мере, так рассказывал Флитвик, — задумалась, — Хотя мне кажется, последнее он уже от себя добавил, чтобы больше впечатлить… — Хн. Драко не впечатлился. — Кстати, я проверяла нашу родословную. У Гринграссов с Малфоями или Блэками и ни одного пересечения в трёх поколениях, так что переживать не о чем, — широко улыбнулась, скользнув ладонью его по плечу, — наши дети будут здоровыми. О. Он и не переживал. Он вообще старался не думать о том, чья кровь намешана в венах, сколько Блэков переженилось на Блэках, прежде чем Люциус выбрал Нарциссу, и какие мотивы преследовал Флитвик, затрагивая двоякую тему на лекциях младшекурсников. Да, прадеды носили жабо и женились на кузинах — и что? Блэковская привычка сношаться исключительно внутри семейного круга давно исчерпала себя. — Что ещё он рассказывал? — М-м… Помимо врождённых уродств? Что инбридинговая магия — самая мощная в мире. Без традиции спать с родственниками мы бы не получили волшебников уровня Мерлина или Салазара. Могло быть хуже. И всё же то, что профессор позволял себе откровенничать с кем-то на стороне, в то время как при нём почтительно помалкивал, дразнило тонким зудом у виска. Сжатой челюстью и скрипящими друг по другу клыками. — С нами он ограничивался сравнительной морфологии чар. Утомительные были занятия. — И правильно. Зачем при тебе напоминать, как инцест калечил поколения? Это неприлично, раз, а, во-вторых, можно схлопотать от мистера Малфоя, — они свернули в очередной коридор; на сей раз длинный и до того узкий, что идти приходилось гуськом. Не отпуская его, Астория перестроилась вполоборота, чтобы не терять нить разговора, и шпалеры с единорогами проплыли мимо, сменяясь гобеленами с гербами. — Вызвать на ковёр, отчитать при свидетелях, пригрозить родне и уволить… Твой отец это умеет. Лучше всех прочих. — Вы его не знаете. — Ну как же, — хмыкнула, поведя головой. Свечи на дне зрачков разверзлись бликами. — Люциус Малфой — святой человек с большим сердцем. Только и делал, что раздавал сиротам пряники, а репутацию ему испортили завистники. Что-то в её тоне — лёгком, насмешливом, привычно беззлобном — всё-таки задело сильнее, чем следовало. Драко резко остановился. Обернулся. Теперь они стояли почти вплотную, разделённые только густой тенью и неуверенно застывшей на нём ладонью. — Я не буду оправдываться. — Я не просила… — Каждый раз, когда речь заходит об отце, ты делаешь это, — коснулся пальцем брови напротив, жёстко приподнимая. Кожа была горячей. — Вот так. Астория моргнула. — Что? — Ничего, — убрал руку, но взгляда не отвёл. Стало удивительно тихо; где-то далеко продолжала играть музыка, слышались голоса, однако всё — как сквозь толщу воды. — Стоит упомянуть его, и начинается. Это выражение. Этот тон. Будто осуждать его так обязательно, — выдохнул через нос. — Дело чести, скажи честно? Стадный инстинкт? Начинает подбешивать. Вероятно, драть горло (своё и — чужому) за семью было у Малфоев наследственным не меньше, чем светлые волосы или фамильная гордость; возможно, он десятилетиями наблюдал это дома и выучил паттерн наизусть. Но речь шла об отце. Человеке, рядом с которым он вырос и которого в детстве считал способным ответить на любой его вопрос и решить любую проблему; человеке, чьё одобрение значило больше, чем оценки, награды и мнения всего остального мира вместе взятого. Люциус не был «идеальным» — Драко давно перешагнул тот возраст, когда родители казались безгрешными, — но идеалом — был; и осью, вокруг которой годами вращалась его жизнь — тоже. Первый пример силы. Первый пример ответственности. Первый мужчина, на которого хотелось быть похожим и которого одновременно хотелось однажды превзойти. Несколько секунд они смотрели друг на друга в абсолютном молчании. — Хорошо, — наконец произнесла Астория, выпрямляясь, — раз уж мы внезапно стали серьёзными, — отступила на шаг, прислонившись плечом к стене. — Во-первых, я отношусь к твоему отцу ровно. В противном случае меня бы здесь не было, и уж точно я бы не собиралась становиться частью вашей семьи. Во-вторых, ты несправедлив. — К нему? — Ко мне. Драко скрестил руки на груди. Астория закатила глаза. — Видишь? Ты тоже любишь эти «взгляды». — Какие? — Малфоевские, — переступила с носка на пятку, отчего подол платья качнулся и замер, лизнув по плинтусу; пальцы принялись разглаживать невидимую складку на бедре. — Ты же не можешь всерьёз удивляться, что у людей сложилось определённое… мнение на его счёт. Не вчера. И не по моей вине. Дафна на шестом курсе лишилась министерской стипендии из-за него. Мистера Мортелли упекли в Азкабан по подозрению в педофилии, чтобы только освободилось место для его правой руки. В Азкабан, Драко! Не понимаю, почему… Почему я должна притворяться, что он белый и пушистый, когда он буквально ломает жизни всем, кто мешается под ногами, и… «Не уподобляйся остальным…» — мысленно взмолился, — чем выше стоял отец, тем громче гавкали снизу: собаки лаяли на луну не от страха перед ней, а от злости, что не могли допрыгнуть, — и накрыл алые губы ладонью. Припечатал. — Потому что ты моя невеста. Слова, которые должны были звучать как привилегия, срезонировали: ультиматум. «Заткнись и прими это. Смирись с тем, что отныне твоё мнение совпадает с моим. Тебе не нужно думать или анализировать чужие зависть и страхи — только стоять за плечом и соглашаться. Малфои — столпы мира. Мы делаем, что хотим». Однако Астория не услышала послание между строк. Оторвала ладонь от губ, сверкая глазами. — Правда? Так почему, когда твоя невеста говорит о нём вскользь, не обвиняя, не высмеивая, а просто упоминая… в контексте, ты реагируешь так, будто это личное оскорбле- — Интерьер Стандфорда, тётины закидоны, любовницы Сириуса, — резко отошёл вбок, и тени метнулись по стене, искажая силуэт, — осуждай, обсуждай, переиначивай что угодно, Астория, я тебе и слова не скажу, но не его. Это же несложно. К чему рассуждения? Просто, сука, не говори о нём в таком тоне, и всё. — А ещё несложно, — дёрнула его обратно на место, останавливая напротив, — перестать видеть во мне врага. Вместо того, чтобы сразу сказать, что это больная тема, ты грубишь мне, устраиваешь шоу, — показательно сжала лоб, приподнимая бровь, — из-за какой-то ерунды. Сказала — выплюнула намеренно — как отрезала, и задрала подбородок, немигающе уставившись в ответ. Неозвученным осталось: «Ударь, чтобы я наконец заткнулась». Так подставляться могла лишь та, что в глубине души была абсолютно уверена: грани он не переступит, раз и до этого ни разу не хватал за горло, не повышал голоса и не делал ничего из того, что мужчины его семьи столетиями считали естественным способом закончить спор с женщиной. Нынешнее поколение чистокровок научили паре красивых слов: уважение, партнёрство, выбор. Мальчиков перестали открыто воспитывать хозяевами своих жён, девочек — мебелью в фамильных расцветке. В Министерстве даже появился Отдел по правам волшебниц, а «Ежедневный пророк» раз в месяц непременно разражался статьёй о том, как магическое сообщество шагало в ногу со временем. Но Драко, выросший среди портретов прабабок, которые за триста лет так и не получили права голоса на семейных советах, знал цену этим реформам. Слишком тонок налёт современности на вековых традициях. Можно было сколько угодно менять законы, рассылать циркуляры и открывать новые должности, но в спальнях, гостиных и обеденных залах по-прежнему правили мужчины. Последнее слово в разговоре, решающий взгляд, «мы сделаем так» закреплялись за ними по праву рождения. Драко, конечно, мог ослабить натяжение и смягчить хватку, заменив «ты обязана» на «я прошу», но правила игры оставались прежними. Мужчины — сверху. — Ещё раз: ты меня услышала? — произнёс медленно. — Я не хочу, чтобы последним, что здесь прозвучит, было «свёкор — ублюдок». Мы идём на обед. К моим родителям. — Я… Но не договорила. Слова застряли между вдохом и выдохом, потому что воздух вдруг лопнул, разошёлся трещиной, и кулак со стуком впечатался в стену прямо над её макушкой. Астория тотчас дёрнулась встревоженной птицей. Плечи сами собой ушли вверх, подбородок прижался к ключицам. Глаза заслезились, тень занесённой ладони упала на лицо крестом, и зрачки — две чёрные капли в распахнутой синеве, — расширились в ужасе узнавания: вот так это и бывает. Вот так это всегда и было. Зафиксировав эту мимолётную вспышку, и, убедившись, что урок усвоен, Драко брезгливо разжал пальцы, больше не видя причин в демонстрации силы; отряхнул ладонь о бедро, стирая произошедшее в разряд ничего не значащих случайностей. Разумеется, он не собирался всерьёз ей вредить. Но припугнуть после всего — за милую душу. — Астория, — повторил, глядя на бледное лицо, — ты меня услышала? — Я услышала. Покорность мёдом влилась в уши. — Надеюсь, мы больше не вернёмся к этому разговору. Чувствовал ли он себя виноватым? Нисколько. Защита фамилии и резкость в ответ на дерзость — не вопрос выбора или сиюминутного настроения, а базовый инстинкт. Нападаешь на Люциуса — значит, бьёшь по Драко; нападаешь на Драко — и неизбежно бьёшь по себе же. Астории рано или поздно пришлось бы это усвоить. Да, могло быть неприятно, она могла бы счесть его деспотичным, упрямым, психопатом (или уже это сделала), но в его понимании правила поведения при подобной строптивости и ощущении вседозволенности вбивались либо так, либо никак. Преодолевая сопротивление, он коснулся её руки, чувствуя бешеный пульс под кожей и, кивнув, бескомпромиссно повёл за собой. Не переставая размышлять, а этого ли он хотел, когда искал суррогат размеренной жизни Хогвартса. Шаги вновь звучали сквозь коридоры. Теперь вразнобой: его — уверенные, чеканные, хозяйские; её — запаздывающие. Лестрейндж-мэнор строили ещё во времена Первой Войны, когда паранойя считалась добродетелью, а архитектура служила запутыванию незваных гостей: повороты ветвились без всякой логики, лестницы обрывались тупиками, анфилады комнат перетекали одна в другую, и в их череде немудрено было потерять не только направление, но и ощущение времени. Слева мелькнула галерея с фонтанами, справа проплыл коридор с витражными окнами в пол, где луна дробилась на цветные осколки под ногами. Астория наступила на лунный луч, и стеклянная мозаика на миг исказилась. И всё это в тишине. Она не заговаривала. Он не извинялся. Наконец последний коридор вывел их к нужным дверям. Финальное напутствие невесты и наспех склеенное примирение перед логовом хищников — Драко уже готовился придержать Асторию, тормозя на последних шагах, но тень у самого порога сгустилась, рассеялась и с хлопком проявилась очертаниями домовика: тощее создание в шёлковой наволочке поклонилось так низко, что уши мазнули по паркету, и распахнуло створки одним резким движением. Хотел он того или нет, столовая развернулась перед глазами во всю длину — от камина с ревущим огнём до противоположной стены с окнами в пол, — и гул голосов ударил в лицо вместе с жаром. Спина сама собой распрямилась, мимика выправилась; аналогичное произошло позади. Жених и невеста, связанные не столько любовью, сколько умением держать лицо в нужный момент. — Всем привет! — с безупречной улыбкой он шагнул через порог, утягивая Асторию за собой. Шаги наконец синхронизировались. Ничто не могло потревожить годами сложенный образ. — Что, уже приступили к горячему?.. Ради Салазара, могли бы и подождать! Звон столовых приборов притих; тотчас — смех преломился десятком нетерпеливых голосов: «Ну наконец-то! Драко! Где вас носило?», «Какие люди…», «Откройте ещё бутылку!», «Белла, подвинься, чтобы ребята могли сесть» — и следом елозанье ножек по полу с недовольным: — Я думала, вы заблудились в коридорах, или, того хуже, передумали приходить. Два свободных места — вплотную друг к другу, между отцом и матерью — ждали своих опоздавших. — Тётя, ваш особняк, конечно, лабиринт, — Драко выгнул бровь, доводя шуршащую юбками Асторию к столу и по-джентльменски отодвигая стул, — но я помню его с детства. Не выдумывайте. — Угу, — Беллатриса отмахнулась вилкой, — поэтому шли минут сорок. Он в последний раз сжал хрупкие плечи, мысленно посылая: «Не болтай лишнего», надеясь, что на этот раз дойдёт с первого раза, и занял собственное место, кивая отцу. Таким Люциуса видели немногие: не сильнейший мира сего, не гроза министерских коридоров, а просто мужчина, поймавший редкий момент, когда всё хорошо, все живы и ужин подан вовремя. В рассеянном свете свечей он казался почти юношей с портретов, написанных ещё до женитьбы: высокий лоб без единой морщины, резная линия челюсти, светлые волосы, собранные в низкий хвост лентой. И только глаза, как осколки северного моря, напоминали о том, сколько воли скрывалось за обманчивой мягкостью. Заметив взгляд, он едва заметно улыбнулся. Мягко подался вперёд, имитируя широкое объятие, но стоило плечу коснуться плеча, склонился к самому уху и выдохнул: — Опять позже всех. Весело фыркнув, Драко отстранился. Напряжение как рукой сняло. — Лучше поздно, чем никогда. — Аргумент так себе, — поднёс вино к лицу, — но лучше, чем ничего, — и запил улыбку глотком. Свободной ладонью по-свойски вжался в сидящего рядом Регулуса и продолжил уже громче: — Сколько вы не виделись, Рег? Год? Смотри, как подрос. — Колосс, как и ты в школе, — закатил глаза, нарезая кусочки фазана. — Две белые шпалы. То-то в Мэноре потолки под пять метров. Завышали ради вашей породы? — Туше. — Ладно вам, дядя Рег, — отмахнулся Драко, — сами же переросли своих на три головы, а всё причитаете. Пожалейте тех, кто в прыжке не выше собаки, — и стрельнул взглядом дальше по столу, где Сириус, проигнорировав мантию и расстегнув ворот рубашки, лениво крутил в руке кубок. Ровно до этого момента. — Ауч, — ласково улыбаясь, протянул первенец небезызвестной фамилии и подался назад, поправляя массивный перстень. — Пов-то-ри. Драко едва не застонал. Даже сейчас тот вёл себя постать роду занятий: холёная, уверенная в себе, полная лоска и с карманами, набитыми драгоценностями, шлюха для тех, у кого хватало галеонов оплатить общество последнего чистокровного бунтаря. Аргумент «один из Блэк торгует жопой» был обоюдоострым оружием. Драко с упоением использовал его в школе, когда нужно было побольнее задеть Поттера: «Твой драгоценный крестный опять сменил спонсора? Говорят, на этой неделе тусил в компании старого Нотта. Какая неразборчивость». Но он же возвращался к Драко сторицей. Стоило заикнуться о серьёзных делах рядом с серьёзными людьми (будучи совсем юношей), как в глазах оппонентов — будь то полукровки из Аврората или наглые выскочки из Департамента магического правопорядка — загорался один и тот же насмешливый огонек. Им и не нужно было говорить вслух: сама жизнь Сириуса Блэка была жирным клеймом на всей родословной. Любой выпад разбивался о негласное: «Ваш дядя берёт золото за ночь, Малфой. О каком величии вы толкуете?» — Повторить? Хорошо. В прыжке, — Драко снял со скатерти салфетку с вышитой монограммой, сделав вид, будто собирается промокнуть пальцы, — не выше, — но в действительности упёрся локтём о столешницу, выставил руку вперёд (следующий жест видел только дядя) и, глядя Блэку прямо в глаза, расправил из кулака средний палец, — собаки, — напоследок губы беззвучно шепнули: «Пошёл ты». Андромеда с другого конца весело фыркнула, прикуривая очередную (рядом — два использованных мундштука) сигарету, и передала Беллатриссе вторую под недовольный взгляд матери, сжавшей переносицу. — Началось. — Не заканчивалось, — отрезал Сириус, не сводя глаз с племянника. — Кто-то, кого я последний раз видел ростом с прикроватную тумбочку, внезапно решил пошутить. — Кто-то, кому скоро за сорок, всё ещё обижается на упоминание ликантропии, — сложил руки на груди. — Наверное, после случая, как чуть не разодрал клиента в полнолуние… Забыл. Прошу простить. Мы так давно не виделись. — Я бы и дальше его не видела, — тётя Бёлла пустила дым носом, — Мерлин свидетель, Сириус в этом доме нужен так же, как дыра в крыше, но затесался неподалёку, в Гриммо, и я подумала: почему бы не позвать? В конце концов, семья должна держаться вместе, хотя бы ради того, чтобы портить Малфоям аппетит, — отвесила отцу воздушный поцелуй, от которого тот скривился. — Руди тоже хочешь испортить? Чем так провинился? — С чего?.. А-а, — утонуло в затяжке, — запах псины, — она повернулась в сторону мистера Лестрейнджа и ласково потрепала по плечу. — Нос не чешется, милый? Рудольфус покачал головой. За последние годы он взял за привычку коротко стричься, обзавёлся шрамом через бровь — подарок от одного не в меру ретивого аврора, которого потом полгода искали по частям, — и окончательно превратился в того, кем издавна считался за глаза: карающая длань Малфоев. По рассказам, именно он убрал Корбана Яксли, когда тот попытался сместить Люциуса с поста, и что дело Макнейра, который внезапно уехал в Албанию и не вернулся, тоже его рук дело (как и Мортелли, упомянутый Асторией). Аромат крови на мантии всегда оттенялся терпким запахом одеколона. — Как видишь, на оборотней в таком обличии аллергия не проявляется, — довольно заключила, стряхивая пепел прямо в пустую соусницу. — На породистых псов у Руди нюх отличный. А вот на приблудных дворняг, которые полжизни провели по чужим подворотням… Сириус вздохнул. — Вообще-то я ещё здесь… Хотя и начинаю сомневаться, не ошибся ли адресом. Как и она, — вдруг указал вправо. — Языки бы им всем повыдирать, да, мисс…? Астория осталась где-то на периферии. Никто на неё не смотрел; никто не объяснял, что происходит. Драко и сам забыл о ней ровно в ту секунду, как приземлился за стол. — Гринграсс, — ответила ровно. По-прежнему злилась, сожалела о чём-то или чувствовала себя не в своей тарелке?.. Без разницы. Одно он знал наверняка: перепалка аристократов — не самое эксцентричное, что Астория видела за годы приёмов. — Пока ещё Гринграсс… — Блэк пробежался пальцами по столешнице, перебирая в уме список многочисленных знакомых. — Я знавал твоего отца. Встречались как-то на скачках. Кажется, он проиграл мне пятьдесят галеонов? — Мой отец не играет на скачках. Должно быть, вы обознались. — Или он тебе не рассказывал, — кивнул, обхватывая губами шпашку с оливками, и обернулся к остальным. Рубиновые тени распылились по лицу. — Уделите даме внимание, пока это не сделал я. — Мгм, — Регулус обтёр пальцы салфеткой, — чтобы заткнуть тебе рот, нужна кость иного… — Прошу простить нашу неучтивость, — перебила Нарцисса, бросив на братьев красноречивые взгляды, и тепло обратилась к Астории: — Семейные вечера, всегда так. Успевают поцапаться быстрее, чем подадут десерт. Все они. Не обращай внимание, милая. Эдвард как-то консультировал Министерство по вопросам налогообложения, когда Люциус работал над новым законопроектом. Приятный человек, светлый ум. — Благодарю, миссис Малфой. Отец был бы рад это услышать. — «Был бы»?.. — насторожилась. — Надеюсь, с ним всё в порядке? — В полном, — поспешила успокоить Астория, — просто он редко получает комплименты от людей вашего положения, — лёгкая улыбка тронула губы. Идеальная гостья. Идеальная невеста. Идеальная будущая леди Малфой. Светские рауты отшлифовали её до состояния зеркала, отражающего ровно то, что хотел увидеть собеседник, ни луча не пропуская внутрь. — Папина работа не всегда интересная, полагаю. Бумаги, подземелья, расчёты — всё в уединении. Работа в паре с мистером Малфоем была одним из редких удовольствий, которое многому его научило. — Как любезно, — Люциус благосклонно кивнул, — и совершенно взаимно. Кроме твоего отца в те годы мало кто умел настолько незаурядно читать финансовые отчёты. Я месяцами искал специалиста, пока Эд не вышел на связь. — Разумеется, и искал бы дальше. Чтобы разобраться, куда именно в ваших расчётах исчезают миллионы, да ещё и узаконить пропажу, Люциус, нужен был не просто светлый ум, — закинув руку за голову, Сириус шутливо сощурился, — а как минимум не-дю-жен-ный. Как здорово, что такой нашёлся у Гринграссов. — Собака лает — караван идёт. Нарцисса не преминула вернуть разговор в мирное русло: — И как поживает сейчас Эдвард? Мы давно не виделись. А леди Гринграсс, кажется, входит в попечительский совет больницы Святого Мунго? Астория кивнула, делая глоток. Разговор о семье — знакомая, безопасная территория светских бесед. — Совет отнимает много времени. Сейчас мама курирует строительство нового крыла для отделения проклятий, а отец… — выражение лица смягчилось, — вышел на пенсию. То есть официально он всё ещё консультирует Министерство, но большую часть времени уделяет саду, местным розам, маме и нам с сестрой. — Настоящий цветник. — Про какие сорта идёт речь? — впервые за вечер Регулус заинтересованно поднял голову. — В основном «Принц», «Герцогиня Кристина», «Золотое торжество» и несколько французских гибридов, выписанных из-под Авиньона. — Я слышал, они капризны в английском климате. — О, чудовищно! Прошлой весной половина саженцев погибла из-за заморозков, но отец сумел вывести собственную систему подогрева почвы. — Хм, — Регулус задумчиво покрутил вилку. — Передайте, если ему понадобятся черенки «Чёрного бархата», у меня есть хороший поставщик в Дорсете. Почти чёрные лепестки. Очень красиво. — Непременно. А вы когда-нибудь?.. Дальше Драко не слушал. Нарцисса на миг обернулась и одними губами прошелестела: «Хорошая девочка», отчего пришлось улыбнуться для вида, всем видом выражая самоуверенное: «А ты сомневалась?». Но сомневался здесь только он. Умолкшая к тому моменту музыка возобновилась и потекла тише. Струнный квартет, спрятанный за портьерой, заиграл что-то из Сен-Санса; под меланхоличный аккомпанемент беседа расслоилась на ручейки. Беллатриса с Андромедой вполголоса начали обсуждать технику одного модного парижского пейзажиста, который, по слухам, вживлял краску прямо в холст заклинанием так, что та засыхала годами, и картина вечно оставалась живой. Затушив сигарету, тётя Белла неверяще отмахнулась — «никто не будет ждать сто лет, пока художество застынет, это просто дурной тон», — но Андромеда продолжила настаивать на обратном. Регулус, вытянувшись через стол к Астории, вполголоса делился какими-то совершенно неожиданными для него самого знаниями о дренаже для альпийских горок, а Нарцисса с мягкой улыбкой наблюдала за всеми сразу, время от времени вставляя короткие реплики — ни к чему не обязывающие, но на редкость уместные. Отец вторил шуткам, лениво потягивая вино. Рудольфус молча поглощал ужин. Сириус, подперев щёку рукой, смотрел в огонь; Драко — тоже, но намеренно под другим углом. В школе он непременно бы стал центром такого вечера — задавал бы тон, отпускал колкости, ловил на себе взгляды, — но здесь и сейчас куда разумнее (терпимее, с поправкой на неизбежное) было от происходящего абстрагироваться. Бомонд, прекрасный издалека, вблизи неизбежно распадался на коллекцию раздражающих мелочей, и с каждым новым витком разговора, каждой сменой блюд Драко всё отчётливее понимал: он предпочёл бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Стоило только прислушаться. Вдохновлённая Парижем тётя, не стесняясь, уже пересказывала подробности визита в Марсельский бордель вместе с Рудольфусом и заливалась лающим смехом, пока Нарцисса шутливо морщила нос и качала головой, делая вид, что возмущена; получалось откровенно плохо: пусть губы и поджимались, но глаза смеялись вместе с сестрой. Регулус, закончив с Асторией, вполголоса цедил Сириусу о последнем спонсоре — «ты хоть знаешь, что он женат, или тебе плевать?» — на что тот, лениво ухмыляясь, отвечал в духе «жена — не стена, подвинется», и оба скалились. Шёлковый шёпот брани, нередкие одёргивания: «а ты… а он…». Один большой и показательно счастливый, токсичный до мозга костей, клубок змей, где каждый считал своим долгом согреть другого и укусить при первом удобном случае. «И я такой же», — обречённый глоток прокатился до пищевода. Яблоко от яблони. Недаром полчаса назад впечатал кулак в стену над головой невесты. Недаром за столом улыбался как ни в чём не бывало. Когда-то он засыпал под их гомон и смех, свернувшись калачиком на диване, и просыпался под них же, обнаруживая, что взрослые ещё сидели за столом, свечи оплыли до основания, но темы разговоров остались прежними — с тех пор почти ничего не изменилось. Всё это — фамильное, родное. Разве что диван сменился креслом за столом, а мода на парадные мантии уступила смокингам. Наконец домовик, явившийся убирать тарелки, сдёрнул остатки закусок со стола, исчез так же стремительно, как появился, и на смену прежним блюдам выплыли подносы с десертом. Те ещё не коснулись скатерти, а руки уже потянулись навстречу со всех сторон, звеня посудой и пересмешками. Нетерпеливо выждав, пока схлынет первый ажиотаж, Драко с горкой отобрал себе всего понемногу. Внутри одного из пирожных обнаружился карамельный мусс с крошкой пралине. Единственная отдушина. — Это очень вкусно, — протянул, явно перебивая кого-то. — Мерлин. Мои комплименты миссис Браум. Беллатриса самодовольно повела плечом. — Кухарку я давно уволила, это работа эльфов из итальянского поместья. Пришлось напомнить им, что такое высокая кухня, но результат, можете заметить, стоил усилий… Кстати, о вестях из поместий, — улыбка стала острее. — С начала года от тебя — ни строчки. — Совы не долетают, — прожевал очередной кусок. И добавил бессовестной ложью: — Ваш особняк — в такой глуши, что птицы гибнут от истощения по дороге. Ради их блага лучше встречаться лично. По возможности. — Бедные птицы… — Рудольфус вдруг басовито хохотнул; хрустальные подвески на люстре завибрировали. — Дементор с этими письмами. У Дра родни, как грязи. Мать, отец, ты, я, Меда, ещё сестра ваша, которую поминать не принято, — небрежно махнул в сторону Сириуса, — этот в придачу с братом и ещё много кто. Думаете, интересно ему всем отвечать? — покровительственно глянул на женскую часть стола. — Одна только и Меда молодец — вышла за маггла, ребёнка родила и всё, жизнью семьи не интересуется. Так держать. — Послушайте, — ровно произнесла Андромеда, помешивая ложечкой в чашке. Чай — чёрный, с бергамотом, и, судя по запаху, ромом. — Вы нам не пишите, и мы, признаться, совершенно не обязаны писать первыми. Лично мне этих редких вечеров вполне хватает, чтобы утолить ностальгию. — Даже по племяннику? — Беллатриса нахохлилась. — В тебе говорит материнский инстинкт. — Хн. Мы с Руди, конечно, любим иногда пофантазировать, будто Драко наш сын, который уехал учиться далеко-далеко к северянам и приезжает по праздникам, только Мерлин упаси рожать собственного: подавай ему, видите ли, лучшие куски с моего стола потом, слушай, как дерзит старшим, и радуйся, что вообще соизволил явиться к утру. То ли дело племянник. Всё-таки чужих детей можно баловать, а потом возвращать владельцам, — наконец удовлетворённо кивнула, — что удобно. — Прошу прощения, — поглощённый наблюдением за игрой света в бокале, Люциус поднял взгляд, — я, кажется, ослышался. — Не ревнуй, Люц, это всего лишь игра и мои фантазии. — Очередная Блэк, которая фантазирует о родственнике. Какая неожиданность. Пожалуйста, напомните, — Сириус подначивающе оглядел сестёр, — наши родители — троюродные брат с сестрой или четвероюродные? Есть у меня подозрение, свежая кровь иногда полезнее девятой доли гоблинского серебра. — Сириус, — Нарцисса пригладила губы костяшками, стирая едва заметную улыбку, — мы, безусловно, оценили твою попытку привнести в разговор новую тему и, вероятно, даже посмеялись бы, если бы слышали её впервые, а не в сотый раз за двадцать с лишним лет. — Я так предсказуем? — Все мы. Предсказуемо вспыльчивы, предсказуемо обидчивы, предсказуемо непримиримы. Потому и сидим годами по углам, терроризируя друг друга, — точно разочарованная, она отодвинулась от стола подальше. И всё же не разочарованная до конца. — Если хотите поговорить начистоту, помериться… чем бы то ни было, давайте сделаем это цивилизованно. — Что? — Поиграем. Андромеда, собиравшаяся было отправить в рот засахаренную вишню, замерла. — Салки? Квиддич?.. Мы же в платьях. — Тогда сперва партию в покер, — Сириус привалился обратно к столу, отчего ножки кресла громко цокнули по паркету, — на раздевание. Покачав головой, мама призвала из воздуха небольшую серебряную шкатулку. — Знакомая штучка? — О Мерлин… Фанты! «О Мерлин, фанты…» — срикошетило в голове с меньшим воодушевлением. — Ведущей, так и быть, побуду сама, — она подвигалась из стороны в сторону, удобнее устраиваясь в кресле. — Правила простые. Озвучиваю? — Будь так любезна. А мы подумаем. — Каждый из вас отдаёт по одной своей личной вещи. Кольца, серьги, бумажник — что угодно. Я сложу их в шкатулку, перемешаю, а затем буду вслепую доставать по одному предмету. Чья вещь окажется в руках, тот выполняет задание, — щёлкнула пальцами, и перед каждым из сидящих материализовался квадратик пергамента вместе с пером. — Пишите. Желание или вопрос. Настолько откровенные, каверзные или неудобные, насколько хватит духа. Листки мы перемешаем отдельно. Я буду вслепую доставать фант, объявлять хозяина вещи и вытягивать для него случайное задание. Соврёшь при ответе или откажешься выполнять, — мягко улыбнулась, — и шкатулка приведёт наказание в действие. — Я помню эту дребедень! — расхохоталась тётя Белла, прикладываясь лбом к бокалу. — Ребята, внимание. Это наша детская игрушка, там в наказаниях намешена пара бытовых проклятий и жалящие, наложенные Медой. Мало не покажется, советую следовать правилам. — Детский сад, — Люциус встряхнул ворот пиджака, посмеиваясь глазами. — Давайте договоримся без вопросов о бизнесе, политике и прочем мраке. В конце концов, слабо верится, что после всего вы будете способны удержать язык за зубами. — Любовницы, любовники, скелеты в шкафах! — по-прежнему взбудораженная, подхватила. — Клянусь, обожаю эту игру. А действия-то какие можно придумать!.. — Астория, — отец обернулся полубоком; жар его парфюма оцарапал Драко по живому, — ты как? Можешь не участвовать, если не хочешь. Потакать леди Малфой — не всегда хорошая идея. — Нет, что вы. Я искренне «за». Ведь… Так и познакомимся. Что может быть лучше, чем порция откровений за ужином? «Всё! — мысленно рявкнул Драко, сжимая ножку бокала. — Я, блять, не нанимался подтирать тебе сопли». На её месте он бы давно отшутился и сделал вид, что спешит в дамскую комнату — Панси на закрытых приёмах делала ровно так же — и ровно так же следовало поступить Астории. Это было не её поле боя. Беллатриса, уверенности в этом не занимало, напишет: «Признайтесь, чья смерть из родни принесла вам наибольшее удовольствие», Сириус не упустит шанса уколоть грязным вопросом, Рудольфус загадает худшее из возможных желаний. В их семье годами клубился душок предательств и застарелых обид — Астории, с её пастельным миром и чаепитиями среди сада роз, в паноптикуме места не было. Все это знали. Но отчего-то не пытались остановить. — Когда Блэки изобретают новый способ помучить друг друга, сторонних наблюдателей не бывает, — Сириус приосанился, вытаскивая из уха серьгу. — Фанты сдавать будете? Мой — вот. Верни потом в целости и сохранности, Цисси, это подарок. — Как скажешь, — цокнула. — Давайте. По одной вещи с каждого. За столом началось торопливое шевеление. Рудольфус опустил на край шкатулки массивную запонку; Андромеда, не глядя, вытащила из высокой причёски шпильку, отчего пара тёмных прядей тут же упала на лицо. Драко замер, борясь с дерзким — абсолютно иррациональным — порывом стянуть с пальца обручальное кольцо, швыряя следом, но Астория опередила: стянула цепочку. Сдержав лицо, в итоге расстегнул ремешок на запястье и небрежно бросил часы поверх её золота; тяжёлый корпус завалился набок, подминая под себя тонкие звенья. Следом посыпалось остальное: веер, браслеты, очки, бумажники, — и, как по команде, одновременно зашуршали пергаменты. Подминая свой, Драко задумался, что написать. Играть не хотелось — хотелось только встать, выйти вон и проветрить голову в августовской свежести, но уйти значило сдаться, а сдаваться он не умел. Поэтому, когда пальцы привычно сомкнулись на пере, отпустил поводья. Пусть будет так. Они хотели грязи?.. Обвёл стол коротким взглядом. Задание было безадресным. Не нужно целиться — достаточно было швырнуть камень в воду и ждать, пока круги разойдутся по всем направлениям сразу. На пергамент пощёчиной легли слова: «Поцелуйте того, кто сидит слева. В губы. С языком. Не меньше двадцати секунд». С одной стороны — ничего чрезмерного, приличия формально соблюдены, с другой — мужская и женская половины стола были разделены, а значит, большинству вытянувших задание гарантированно достался бы сосед собственного пола. Идея отозвалась мрачным удовлетворением. Регулусу пришлось бы целовать Рудольфуса; Беллатриссе — питающей к сестре сложную смесь нежности и зависти — Андромеду; Нарциссе — вовлекать в действо Асторию. Сама мысль о том, как та, краснея, ещё полчаса назад дрожавшая под кулаком у стены, потянулась бы к матери, вызвала беззвучный смешок. Драко демонстративно откинулся на спинку кресла, приглаживая внешнюю поверхность шеи пальцами. Они играли в эти игры годами. Сегодня он просто играл лучше. — Все написали?.. Чудесно, — мама взмахнула рукой (беспалочковое было у Блэков в крови), и квадратики пергамента, выпорхнув из-под пальцев гостей, сбились в кружащуюся стайку над центром стола, чтобы перемешаться в воздухе и послушно осыпаться во второй отсек шкатулки. — Напоминаю правила, — отставила бокал. — Я достаю предмет, объявляю хозяина, затем вслепую вытягиваю для него задание. Отказаться можно, но нежелательно. Начинаем? Крышка откинулась сама собой, и первый предмет — запонка с выгравированной литерой «L» — тотчас выплыл в воздух. — Итак… Рудольфус, — объявила Нарцисса. — Посмотрим, что тебе выпало… — и зачитала вслух: — «Вам нужно убить одного человека за этим столом. Кто это будет и почему?» Кхм. Под всеобщий хохот Рудольфус, не выказав и тени удивления, отложил вилку в сторону. — Того, кто написал эту записку. — Наискучнейший ответ из возможных! — всплеснула Беллатриса, отчего чёрные кудри разметались по плечам. — Ты ведь не серьёзно? Отвечай по-другому, нормально. Мы только начали. — Я серьёзен, — и бровью не повёл. — Если кто-то за этим столом желает смерти одному из присутствующих и использует фанты, чтобы озвучить фантазию, я бы предпочёл избавить общество от такого человека. Из соображений безопасности. — Шкатулка засчитывает ответ? — Андромеда прищурилась, глядя на серебряный короб. Крышка приоткрылась и захлопнулась с мелодичным звоном: «Засчитывает». — Слабовато. — Кто это писал? — Регулус обернулся к остальным, но ответом были лишь невинные улыбки и пожатия плеч. Нарцисса уже вытягивала следующий предмет — тонкую шпильку с сапфировой головкой. — Меда! И… «Снимите с себя любую деталь одежды и передайте соседу справа». Отставив чашку с недопитым чаем, Андромеда без промедлений и с явным облегчением на лице принялась расстёгивать застёжку на груди. — Сосед справа — это ты, — заметила Беллатрисе. — Я в предвкушении. Новый совсем? — Разумеется. Всё лучшее одевается на такие вечера, как этот, — со смешком стянула кружевной корсет и протянула сестре. — Держи. Можешь не благодарить. Беллатриса приняла трофей с видом аукционера, получившего редкий лот, и поднесла к свече, рассматривая плетение. — Прелестно. Пущу на новую робу для домовика. Ты знала, что у них есть свои конкурсы красоты? Уверяю, Трисса будет самой… — Только попробуй. Сёстры обменялись взглядами и разом улыбнулись. Шкатулка одобрительно звякнула. Третьим предметом оказался тяжёлый перстень Сириуса. Нарцисса вытянула бумажку и зачитала вслух, замедлившись: — «Назовите имя человека среди собравшихся, с которым вы согласились бы провести ночь. Обоснуйте выбор». Сириус расплылся в улыбке, за которую баловню судьбы многое по жизни прощали и ещё большее — простить не могли. — Наконец-то задание, достойное моей скромной персоны… Дайте минутку, — он вгляделся в женскую половину стола. Задержался на иронично склонившей голову Андромеде, перескочил на Нарциссу, которая демонстративно смотрела мимо, и остановился на Беллатрисе. — Белла. Бокал в руке тёти замер на полпути к губам. — Что?.. — Провести ночь, — уточнил, откидываясь назад. — Из всех здесь присутствующих ты — единственная, с кем у меня нет шанса заскучать. Опасна. Непредсказуема… и, вероятно, прирежешь меня ещё до рассвета, но скука? Скучно не будет. Это я ценю в женщинах больше всего. — Ты идиот, — произнесла тётя как-то затравленно, глядя на Рудольфуса. — Возможно, — кивнул на захлопнувшуюся шкатулку, — но ответ засчитан, а значит, был правдивым. Взятки гладки. Люциус переглянулся с Нарциссой и едва заметно шевельнул губами с очевидным: «Твоя семья…» Растерянная, четвёртый предмет она достала уже почти не глядя. Между пальцев скользнула тонкая золотая цепочка. Драко напрягся. — Ох, Астория, — попыталась ободряюще улыбнуться, — твой черёд, — но наспех склеенная улыбка быстро угасла. — Что там? — Беллатриса нетерпеливо подалась вперёд, глядя сестре через плечо. — Оу! Какая… мерзость. — «Пусть тот, кому принадлежит этот фант, — прочла не своим голосом, — расскажет, сколько любовников у него было до текущих отношений, и опишет лучшего из них. Подробно». За столом повисла тишина. — Кто… кто это написал?.. — Правила не подразумевают поиск автора, — напомнила мама с искренним сожалением. — Ты можешь отказаться, милая. Шкатулка назначит штраф. Возможно, он будет мягче… Взгляды встретились. Без мольбы о спасении и попытки найти опору: Астория смотрела на него как на союзника перед боем, сражаться в котором всё равно придётся в одиночку. — До помолвки… у меня было двое, — внутри заворочался тёмный ком, давя на желудок. Так, ладно. Двое? Он не знал ни об одном. — Лучший, — продолжила, — был на несколько лет старше. Мы встречались летом, тайно. У него были выгоревшие на солнце до бронзы волосы и руки вечно в краске, потому что он рисовал, — замолчала. — Подробно, — напомнила шкатулка скрипучим голосом. — …Однажды он рисовал меня в саду, — процедила сквозь зубы. — Вечером. Сказал, свет ложится идеально и что я должна замереть, потому что такой оттенок розового он не сможет смешать дважды. Я сидела на траве, платье помялось, туфли сняла, а он стоял за мольбертом и хмурился, потому что портрет не получался. А потом вдруг… отложил кисть, опустился рядом и поцеловал. — Подробно. — Мерлин! — она раздражённо отодвинула тарелку, звякнув фарфором. — Какие ещё ей нужны подробности? Интимные? Размер, продолжительность… полового акта? Он лишил меня девственности! Этого хватит? — Дорогая, я, честно, не знаю, но… — Имя, — если бы фамильная игрушка умела нагло ухмыляться, именно это она сейчас бы и делала. — Подробности: имя. Сириус деликатно закашлялся в кулак, пряча лающий смех. Щёки Астории покрылись пятнами румянца. — Перси, — выплюнула, поджав губы, — Перси Уизли, — чтобы наконец услышать удовлетворённое: принято. В опустившейся на зал тишине Драко услышал скрип собственных зубов. Уизли. Она сказала — Уизли? Не какой-то безвестный художник, не первый встречный, которому хватило наглости задрать девчонке юбку в саду — Уизли лишил девственности его невесту. Точно ртуть «аргентум-веридиума», внутри растекалась и загустела прямо на ходу чернь брезгливости: ощущения, что его обманули и подсунули бракованный товар, надписав на ценнике «лучшее качество», чтобы он, конченный идиот, донашивал женщину за выводком предателей крови. Драко физически передёрнуло, как от прикосновения к чему-то липкому. — …Теперь мы знаем чуть больше о дорсетских пейзажистах?.. — За Перси, — негромко произнёс Сириус, поднимая бокал. — Где бы он ни был. Тост не поддержали. Мама, спохватившись, поспешно запустила руку в шкатулку, вытягивая совершенно неуместные в полумраке столовой солнечные очки. — Регулус, — объявила заметно ослабшим голосом, но не расклеилась окончательно; по крайней мере, фант достался её брату, а не тем, кто едва балансировал на грани скандала. — «Поменяйтесь одеждой с тем, кто сидит справа». — Действие? — готовящийся к худшему, тот приподнял бровь. — Не вопрос? — Кто-то явно предпочёл зрелище разговорам, — заметила Андромеда, поправляя сползшую с плеча шаль; корсет она уже утратила, и теперь компенсировала его отсутствие тем, что подвёртывала край скатерти на коленях. — И кто же у нас справа… Рудольфус встретил его взгляд с каменным выражением. — Нет. — Не слушайте его, отказы не принимаются, — пропела Беллатриса, подпирая щёку ладонью. В глазах — искры. — Ты ведь не отказываешься? — Я не стану раздеваться при всех. — Стесняешься? — Отнюдь, просто… Это, вроде как, неприлично? — но и сам будто не был уверен. — О не-ет, первый проигравший, — наслаждавшийся заминкой явно больше остальных, Сириус с улыбкой прихлебнул вина и облокотился на стол. — Прилично-неприлично, Руди, это всё словечки неуверенных в себе людей. С меня бери пример — однажды я прогулялся по Лютному обнажённым от нечего делать и, поверь, лица не потерял. Всё зависит от человека. — Прости, а ещё что тебе было терять? Остатки совести? — прыснула тётя. — Уволь, её не было и в помине, ты бессовестен от рождения. — На чьей стороне воюешь? Я вообще-то уговариваю его с достоинством принять вызов и не ударить в грязь лицом. Ты разве не этого хочешь? Только мешаешь, — отмахнулся. — Давай, Лестрейндж, не дрейфь. Покажи, что скрывается под костюмом за тысячу галеонов. Белла не может изводиться просто так — там точно есть, на что посмотреть. Рудольфус перевёл тяжёлый взгляд на Люциуса, ища поддержки, на что получил лишь равнодушное: «Правила есть правила», приправленное пожатыми плечами. — Штраф?.. — предпринял последнюю попытку Рудольфус. Шкатулка звякнула, и на скатерти материализовался небольшой флакон с мутно-зелёной жидкостью. — Это ещё что? — принюхался, откупоривая пробку, и тотчас отдёрнул голову. Флакон сиротливо отставился в сторону. — Понял. Раздеваюсь. — Ура! — Что там было? — Сраный «Доксицид». Поморщившись, Регулус поднялся из-за стола и уже начал стягивать пуловер; чёрная шерсть задралась вверх, обнажая бледную безволосую грудь, острые ключицы и выступающие рёбра; стянул её через голову, встряхнул волосами, упавшими на глаза, и, педантично разложив вещи на чужой спинке стула, взялся за ремень. Дыша через нос, Драко глядел на разворачивающуюся картину — ни в коем случае не на Асторию; не был уверен, что сможет, не представляя рыжую шевелюру, склонившуюся над её обнажённым плечом, — почти не моргая, но слова дяди, смешки тёти и стук пряжки о паркет доносились с опозданием и искажением. Отмер он только тогда, когда Рудольфус с решимостью идущего на казнь наконец стянул пиджак, а за пиджаком последовала рубашка. — … Более похожего на карту боевых действий тела он ещё не видел. Шрамы — длинные, рваные, перекрещивающиеся, — покрывали торс от ключиц до пояса брюк, исчезая под ремнём и явно продолжаясь ниже. Некоторые были старыми, белёсыми, почти незаметными на фоне кожи; другие — свежими, ещё не утратившими отёчности по краям. Под левым плечом алел ожог в форме раскрытой ладони, какие оставляли только заклинания прямого контакта, а над бедром змеился разрез, стянутый грубыми стежками. Явно полевая работа; возможно, даже сделанная собственной рукой. — Ох, Рудольфус… — Андромеда выдохнула, поёжившись, и плотнее закуталась в шаль. — Это ещё что. Видели бы вы меня лет десять назад. — Верно, — в отличие от сестры, Беллатриса, поигрывая ложечкой у самых губ, глядела на мужа, как аврор — на любимейший из клинков, что побывал в сотне боёв и исполосовал в мясо тысячи врагов до этого: собственнически, горделиво, влюблённо. — Видок был тот ещё. Оставшиеся в одном белье, вскоре оба обменялись брюками; затем Регулус потянулся за рубашкой Рудольфуса — пальцы соприкоснулись, взгляд опустился к рассечённому заклятием соску, последовал выдох — и мужчины одновременно замерли. Один, как олень в свете Люмоса, второй — нависающий над ним массивной скалой. — Ты пялишься. — Прости, — Регулус моргнул и отступил на шаг, натягивая рубашку. — Просто… — «Просто»? — Просто никогда не видел так близко столько… всего, — и поспешно отвернулся, поправляя манжеты, которые всё равно съезжали до самых костяшек. Беллатриса впилась в брата взглядом, полным подозрения. — Шкатулка довольна? — крышка приоткрылась и захлопнулась: довольна. — Превосходно. Теперь все могут перестать таращиться, как идиоты. Челюсти подберите. Явно недовольный, оттянув воротник пуловера с чужого плеча, Рудольфус сел обратно, не глядя ни на кого, и одним глотком осушил бокал. На щеках проступил румянец: не стыда, как у Астории, но очевидного смущения. Драко фыркнул. С — семья. — Знаешь, Рег, если захочешь посмотреть ещё раз, поближе, подольше, — обхватив мужа под руку, мурлыкнула тётя Белла, — ты всегда можешь… попросить. Уверена, Руди не откажет родственнику. Лестрейндж поперхнулся вином; Регулус молча уставился в скатерть, надеясь мстительно прожечь среди узоров огромную дыру. Меж тем, посмеиваясь с остальными, Нарцисса в очередной раз запустила пальцы в шкатулку. Градус напряжения от предыдущего эпизода подспал — в конце концов, вечера у Блэков тем и славились, что скандалы вспыхивали и гасли с калейдоскопической скоростью. В руки выпал тяжёлый корпус с ремешком из драконьей кожи и гравировкой «М» на задней крышке. — Драко! Дорогой, твоя очередь, — мама потянулась за бумажкой. — Так, что тут у нас… Скривившись, он уже готовился признаться, сколько имел половых партнёров за жизнь, скольким изменял в Хогвартсе или скольких затащил в постель без прямого на то согласия в барах и клубах, но… пауза неприлично затянулась. — Что-то… не так? Да говори уже, — моргнул, барабаня пальцами по столу. — Мам. Не может быть всё так плохо. — «Поцелуйте того, — она прокашлялась, явно надеясь, что слова каким-то волшебным образом изменятся, если читать не так быстро, — кто сидит слева. В губы. С языком. Не меньше двадцати секунд», — и выразительно взглянула на Люциуса. В горле встал ком размером с бладжер. «Нет. Нет-нет-нет». Камень, брошенный в застойную воду с намерением позабавиться, вернулся — и ударил прямо в лоб. Стук столовых приборов приглушился, свечи перестали потрескивать; пламя в камине загустело, превратившись в янтарное стекло. — О, — Сириус накрыл щёку тыльной стороной руки, приглаживая румянец. — О, это прекрасно. Сейчас было самое время аппарировать прямо из-за стола, оставив посреди крошек десерта и фамильную гордость, и чувство собственного достоинства. — Что ж, — небрежно почесал бровь, стараясь не смотреть влево, — полагаю, мне придётся принять этот… трагический поворот судьбы и решительно отказаться. Мама, что там со штрафными санкциями? Я готов выпить флакон того же пойла, что и дядя Руди, если потреб- — Нет, — одно слово, звонкое, как щелчок каблуков по паркету, и он осёкся на полуслове. …Через силу повернул голову и встретился взглядом с отцом — сложив пальцы домиком перед самым лицом, тот, сидя в полуоборота, явно сдерживая смех, улыбался; в глубине серых глаз мерцало нечто тлеющее, темное и абсолютно нечитаемое в тенях канделябров. — Люциус… — начала Нарцисса, но он остановил её лёгким движением кисти. — Это всего лишь игра. Драко смотрел на него — и не узнавал. Внешне это был всё тот же Люциус: безупречная осанка, серебристые волосы, перехваченные лентой, грация хищника, но что-то в лице неуловимо изменилось: по губам по-прежнему скользила тень совершенно неуместной улыбки. Такая же была у ровесников-слизеринцев, замысливших очередную каверзу, в школе. Плохо. — Речь идёт о поцелуе, — медленно произнесла Андромеда, отставляя чашку, — с сыном. — Игры хороши тем, что в них либо играют по правилам, либо не играют вовсе, — фыркнул Люциус, небрежно поведя плечом. — Всё-таки дети инцеста иногда такие ханжи… За исключением Сириуса, разумеется. — Признание заслуг в этой семье — дорогого стоит, — благодарно кивнул. — …Так Драко отказывается? Или нет? — Регулус оглядел вначале племянника, потом его отца. — Двадцать секунд. Мы взрослые люди. Это всего лишь поцелуй и даже не повод для ревности, — выразительно стрельнул в ведущую. — Верно, Цисси? — на что та так же выразительно закатила глаза. — Мне нравится ваш настрой. Ставлю тысячу на то, что Драко сольётся, — объявил Сириус, выкладывая на стол купюру. — Кто-нибудь хочет побить? — Две. Люциус первый отстранится, — мгновенно отозвалась Беллатриса, пододвигая призванные банкноты ногтём. — Две с половиной на то, что оба выпьют штрафной, — Андромеда. — Вы с ума сошли… — Пятёрку, — Рудольфус придавил чужие ставки собственной, — что после этого ужина Малфой-младший ещё неделю не сможет смотреть старшему в глаза. — Принято, — хохотнув, Люциус кивнул. — Драко? — и повернул голову. Теперь они смотрели друг на друга в упор, разделённые только углом стола и напряжением, которое впору было резать ножом, как ещё один из десертов. Драко поджал губы, пытаясь успокоить гон под рёбрами. Он ведь… уже целовал отца? В детстве — в щёку, перед сном, когда тот заходил пожелать спокойной ночи; недавно — тыльную сторону ладони на министерском приёме (традиции, чтоб их). Но двадцать секунд. В губы. Под перекрёстным огнём любопытных взглядов и шорох банкнот по скатерти. С другой стороны, если Астория могла позволить ублюдку-Уизли лишить себя девственности, он мог позволить себе и такое? Не худший из присутствующих. Мерлин свидетель, не худший — что бы ни сделал. — Я играю, — ответил резко. Свечи качнулись, отец — вместе с ними. — Мы. Принимаем. Задание. — Двадцать секунд, — напомнила шкатулка противным голосом. Лица приблизились, и мир за пределами чужого дыхания перестал существовать за считанные мгновения. «Всё равно что целовать зеркало», подумал. Перед ним — та же твёрдая линия челюсти, переходящая в надменный изгиб губ, та же платиновая прядь, упавшая на лоб и тут же отброшенная назад скупым движением, те же глаза, шептавшие линями радужки: «Ничего плохого с тобой не случится». Отражение — чуть старше, чуть жёстче, но, в конечном в итоге, такое же; как если бы природа, создавая отца, спустя двадцать лет лишь повторила свой изначальный проект почти без изменений. Даже запах — сандал, табак, терпкий ветивер — казался смутно знакомым. Дежавю. Будто он сам носил этот аромат в прошлой жизни, но почему-то забыл. — Умница, — тихо произнёс Люциус, наконец пристроившись напротив. — Знал, что не сбежишь. Только сосредоточенный, как ловец перед свистком, и одновременно заворожённый настолько, будто уже увидел снитч, Драко не слышал. Выдохнул на автомате: — Ага, — и накрыл сухие, прохладные от вина губы, чуть дрогнувшие в уголке — последний отголосок улыбки, которую отец так и не позволил себе до конца, — своими, всецело отдаваясь необычному ощущению с головой. Точки соприкосновения явственно отдались по нервам и ганглиям быстрее вспышки Авады: ресницы, мазнувшие по его щеке, неожиданно тяжёлая ладонь, лёгшая на затылок (так отец держал его за шкирку в детстве, когда оттаскивал от опасности; так же придерживал, когда учил аппарировать); рот, разомкнувшийся с влажным отзвуком слюны. Крылья носа затрепетали. С облегчением, граничащим с болью, Драко провалился в поцелуй, как в горячую воду после долгого дня на морозе. Беллатриса отсчитала: «…три, четыре, пять…». На вкус отец был как горькое вино и терпкость, присущая горячей изнанке губ, слизистой: привкус крови, бьющейся под кожей, влажного дыхания за зубами. Универсальная сласть человеческого нутра обычно оставляла его равнодушным, но сейчас… показалась Драко чем-то нереально вкусным. Гастрономически желанным. С губ едва не сорвался задушенный стон. Острая, острая, острая, как лезвие бритвы у самого горла, вспышка удовольствия куснула в конечности, заставив судорожнее сжать ладонь на гладко выбритой щеке, елозя вниз вплоть до шеи. Несмотря на сенсорный шок, он отдавал себе отчёт в каждом миллиметре движений. Хотелось бы сказать, ответил отцу почти рефлекторно — точно шаг вперёд, когда потянули за руку; вдох, когда лёгкие требовали кислорода, — но в действительности всё было вполне намеренно. Чего он, блять, абсолютно не понимал, так это почему так накрыло. Так повело. Почему ртуть в крови мигрировала так, переписывая рисунок именно в таком порядке, чтобы сместить мораль, сексуальные предпочтения и антипатии к мужеложеству с такой разницей в возрасте куда-то в сторону, оставляя без прежних ориентиров. Вместо стыда, который должен был выжечь под кожей клеймо позора на глазах у притихшей семьи, по хребту змеиным хвостом поползло тягучее возбуждение. Забираясь под позвонки, свиваясь кольцами к низу живота и заставляя пальцы на шее притиснуться только сильнее — и открыть рот шире. Языки ненадолго соприкоснулись; Драко провалился глубже, краем сознания фиксируя, как Астория, его небезгрешная невеста, окончательно растворяется где-то на периферии столовой. «…десять, одиннадцать…» — а они всё ломали приличия об колено просто потому, что могли себе это позволить. Перси Уизли, летние сады и девственные поцелуи под мольбертом — мелкая галька по сравнению с тем тектоническим сдвигом, происходящим сейчас между ними. Губы стали требовательнее. Жёстче. Плотный язык, широкий у корня, сужающийся к кончику, вытеснил его собственный в подчинённую позицию, и Драко непроизвольно раскрылся до хруста в челюстных суставах. Нёбо обожгло горячей слюной, и в позвоночник, от осознания «это слюна отца», прострелило, как если бы прямо в medulla spinalis ввели игру. Где-то в горле, на границе глотки и корня языка, зародился звук; завибрировал между их лицами, как насекомое, бьющееся о стекло, — и был замечен. Последовал выдох с присвистом в глубине носовых пазух. Отец подцепил своим языком уздечку его языка и дразняще толкнулся по ней вперёд. Драко тихо-тихо захныкал. Он никогда ещё не целовался настолько, чтобы от удовольствия поджимались пальцы и темнело в глазах даже при учёте, что те и так были прикрыты. Сумасшедше-иррациональная реакция тела поражала. Они ведь были одеты. Они ведь были родственниками, но переёбывало буквально, как будто, по меньшей мере, перед ним была самая сочная из возможных девочек на свете, текущая прямо по бёдрам и призывно подмахивающая навстречу, давая понять, что готова на всё. Он и сам был на всё готов. «…семнадцать, восемнадцать…» — на последних секундах к телу наконец пришло осознание, что, слава Салазару, оно не вывело на пергаменте «полминуты», потому что вытерпеть полминуты значило потеряться в наваждении окончательно: счёт шёл на микросекунды. Ещё немного — и под воздействием момента, алкоголя, странного приятяжения и общей суматошности дня он бы, как сучка на случке, начал притираться к отцу бёдрами прямо при всех. Прямо так — и не заботясь о последствиях. «… девятнадцать…» На счёт «двадцать» Драко вырвался. Отшатнулся, едва не опрокинув стул, вытирая рот тыльной стороной ладони. Губы горели. В висках стучало. В лёгких не хватало воздуха, словно он пробежал только что несколько лестничных пролётов без остановки. Перед глазами — цветные пятна: свечи, витражи, блики на хрустале. В калейдоскопической мешанине единственным чётким объектом оставался Люциус; и его неизменный за последние минуты… взгляд. Пронзающий насквозь остриями не хуже пикинёров. Нарцисса по-странному улыбнулась. — Двадцать одна секунда, — констатировал Сириус, убирая часы. — Я это не засчитываю. Слышали? Не. Засчитываю. Шкатулка нарочито громко отзвенела: принято. — Гадство… — Да всем и так ясно, что ты проиграл, не старайся, — довольная, тётя развалилась в кресле, глядя на Малфоев с обожанием, — и не порть момент победителям. «Победители» резануло слух откровенной издёвкой. Вряд ли победители чувствовали себя так, будто их поймали с поличным. Точнее, вот-вот поймают, обличат на месте, обвинив в том, что задание он выполнил с таким непозволительным удовольствием, что заметил бы даже слепой. Что целовался не как сын, выполняющий ёбанный «вызов» (собственный же), а как любовник, дорвавшийся до желанного рта со стоном; который, к счастью, утонул в звоне хрусталя, но всё ещё отдавался эхом под диафрагмой. Однако никто — никто — не смотрел на него с подозрением. Они, что, были слепы? Они были идиотами? — Пятёрка моя, — Рудольфус, вопреки аморальному по меркам Лестрейнджей пари, выглядел почти довольным. — «Неделю не сможет смотреть в глаза старшему». Деньги на стол. — Это ещё доказать надо, — возразила Андромеда. — А иначе и две с половиной останутся у меня: то, что они выполнили задание, не отменяет факта, что оба хотели отказаться. — Я не хотел отказываться, — Люциус усмехнулся и устроился в кресле ровно в той позе, в какой сидел до поцелуя, — так что не надо. Сдачу с десяти, будьте добры, — и отлевитировал сумму с центра стола ближе к себе, становясь похожим на дракона из сказок Барда Бидля. Дракон и его золото. — Я ведь верно прикинул? Тысяча, две, две с половиной, пять… Ах, десять с половиной. — Прохиндей, — тётя покачала головой, с печалью наблюдая за зрелищем. — Нажился на бедных родственниках. — Обедневших и бедных — совершенно разные понятия, Белла. Как и богатые — и обогатившиеся. Вдруг руки коснулось нечто холодное, крепко сжав. Как тисками. — Всё в порядке? — издевательски шепнула Астория. — В полном. А сам сидел совершенно оглушенный. В ушах — по-прежнему высокочастотный гул. Лицо горело так, словно его опалило адским пламенем, а фантомное тепло губ поверх собственных ещё пульсировало на коже, вот-вот прожигая насквозь. Он не знал, куда деть руки. Не знал, куда деть взгляд, и звенел, как перетянутая струна лютни, только беззвучно.

Сейчас.

На этом воспоминание кончилось; член запульсировал внутри Астории жадными толчками, выстреливая сперму глубоко в лоно. Драко рыкнул, как раненый зверь, и рухнул сверху, вжимаясь лбом в загривок и проезжаясь зубами по позвонку, чтобы хоть как-то унять грохот в висках. Солнце мазнуло напоследок по сомкнутым векам оранжевой полосой, и та взорвалась под черепом фейерверком пылающих искр. Оргазм накрыл волной, вымывая из костей остатки сил; казалось, его трясло. Казалось, Астория что-то шепнула — благодарно, расслабленно, возможно, даже с любовью, — но слов было не разобрать за пульсом, долбящим прямо в барабанные перепонки. Он кончил, думая об отце. Кончил, думая об отце, и это было лучше, чем с ней, Панси, Дафной, близняшками Голдштейн и тем смазливым полукровкой, которого он трахал на шестом курсе, уткнувшись лицом в слизеринский галстук, пока тот стонал чужим именем, вместе взятыми. Лучше, чем с кем бы то ни было за всю его жизнь. Настолько остро, что до сих пор подрагивали бёдра, а в горле стоял ком от непролитых слёз — не то от облегчения, что отпустило, не то от ужаса перед самим собой. — Драко?.. Ты в порядке? — знакомый вопрос. На этот раз он ответил. Не мог: челюсти свело судорогой, пальцы всё ещё комкали волосы — шёлковый жгут, который теперь казался чужим, неправильного оттенка, неправильной текстуры, неправильной длины. Слишком короткий. Слишком тёмный. Не тот. — Ты меня раздавишь сейчас, — уже с лёгким смешком. Попыткой разрядить молчание. Наконец он заставил себя разжать пальцы. Медленно, как после паралича, отлепился от влажной спины, выходя из неё с непристойным хлюпающим звуком, и перекатился на спину. Потолок над головой покачивался в такт скачущему сердцебиению. Белый, без единой трещины. Чужой. Как и всё в этой проклятой квартире, которую он не мог заставить себя назвать домом. — Прости, — выдавил хрипло. — За что? — Астория перевернулась на бок, подперев голову рукой. На щеке отпечатался след от складки простыни, кожа лоснилась от испарины, губы припухли от укусов — идеальная картина женщины, которую только что хорошо трахнули. — Было… очень хорошо под конец. Под конец. Когда он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли звёзды, и представил не её — тонкую, гибкую, с родинкой под левой лопаткой, — а его. Драко прикрыл глаза и сглотнул желчь. — Перестарался. — Не жалуюсь, — потянулась, кладя ладонь на грудь. — Эй. Ты точно в порядке? Дрожишь. — Холодно. — В такую-то жару? — недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала. Вместо этого натянула на них обоих простыню и прижалась теснее, укладывая голову в изгиб плеча — жест такой доверчивый, по-хозяйски интимный, что Драко едва не отполз сам; не отшвырнул её прочь. От страха. Казалось, Астория могла почувствовать, от него разило не запахом «Де Виниалло» или сексом, а липким, как смола, и таким же горючим, поцелуем прошлого. — Поспим?.. — предложила тихо. — Вечером можно разобрать коробки. Или сходить куда-нибудь. — Поспим, — согласился бесцветно. Она заснула быстро — настоящая профессиональная балерина, привыкшая отключаться в любом положении, едва выпадала свободная минута; дыхание выровнялось, ресницы перестали подрагивать, пальцы, сжимавшие его предплечье, расслабились, — а Драко лежал без сна и смотрел, как солнечные зайчики переползают с подоконника на пол. Добрались до нераспакованных коробок. Облизали пресс-папье. Замерли на нефритовом шаре и отразились зелёными искрами. Уроборос. Символ вечного возвращения, утверждающий, что всё в этом мире рано или поздно замыкалось на себе же, пожирая собственный хвост, чтобы начаться заново. Драко немигающе глядел на статуэтку, пока не защипало в глазах. Две недели назад он поцеловал отца и думал, что это просто игра. Фант. Двадцать секунд, которые можно будет забыть на следующее утро, похоронив под ворохом светских условностей и деловых встреч. Он ошибся. Ошибся так чудовищно, так непоправимо, что теперь, лёжа в постели с невестой — красивой, отчасти понимающей, достаточно похожей на него, чтобы закрыть глаза и представить кого нужно, — понимал: двадцать секунд растянулись на две недели, и конца им не было видно. Потому что, трахая Асторию, он трахался не с ней. Потому что каждое утро, глядя в зеркало, искал в лице иные черты — и находил, и ненавидел себя за то, что открытие приносило раскалённое добела удовольствие. Потому что впервые с выпуска перестал спрашивать себя «что дальше?». Потому что появилась новая навязчивая мысль. Опасная. Запретная. Способная разрушить всё, что его семья строила поколениями, а его самого — низвергнуть в такую бездну, из которой не вытащит даже счёт в Гринготтсе. Новая идея-фикс звучала как: «А что, если?..»