Игры, в которые играют Малфои (Малфойцест)

— …но я больше никогда, — затушил окурок в пепельнице с такой силой, что сплющил в лепёшку, — слышишь, никогда не пойду на эти ёбаные семейные сборища. Пусть хоть Мерлин воскреснет и лично пришлёт приглашение. Откажусь. — Где-то я уже это слышал. После прошлого Рождества?.. — Блейз выпустил колечко дыма в потолок, вытягивая руку вдоль дивана; потом ещё одно и ещё, активно двигая челюстью и губами. Орелы «облачков» устремились к кессонам, но, не дотягиваясь, сошли на нет прямо под лампами. Он вздохнул. — И после дня рождения тёти Беллы. И после юбилея кузена. Как его там, сына дочери Андромеды? На «Т»… Тенсон? Терри?.. — постучал костяшкой по виску; дым вихрем пронесся сквозь волосы. — Вертится же на языке… — Тедди, — отрезал Драко, не глядя. — Точно! Тедди, как мишка… — он отклонился назад, скрипнув пиджаком по спинке дивана, и разложил обе руки поверх. — Короче, моё скромное мнение: ты просто зануда, Драко. Смирись. Не хочешь веселиться со всеми — да пожалуйста, игнорируй их. Никто не тащит силой в этот дурдом. Но ты же возвращаешься. С Асторией. — Первый и последний раз. Они разместились в угловой кабинке «Элизиума», зарезервированной для Малфоев на месяцы вперёд. Вокруг — красное дерево, туманная завеса от кальяна и сигар, багряные витражи и пущенные сквозь залы желобки фонтана с алой водой. Из общего цветкорра выбивались только ряды разномастных бутылок, от высоких прямоугольных до низеньких дутых, громоздившихся на стеллажах в пол. Отовсюду пахло апельсиновым маслом, которым здесь натирали столы, немного мятой и дубом. Идеальное место, чтобы топить в алкоголе то, что не выговаривалось вслух. — Тогда удиви меня. Я более чем уверен, что не произошло ничего страшного, но… если докажешь обратное, — полуулыбка, — потратишь моё время хотя бы с пользой. — Отвали. — Или, — «милостиво» продолжил, — признай, что высосал проблему из пальца, чтобы привлечь внимание моей скромной персоны к своей скромной персоне, — перекинул руку через узкий стол, поглаживая его плечо, едва не поднимаясь на шею, — и найти утешения. Бедный… Нежный Драко… Все вокруг опять идиоты, один ты — столп морали. «Как не быть мудаком: свод правил от Д. Малфоя», вы читали?.. — Ты, бля, — Драко резко отбил его ладонь; шлепок срезонировал в стены, — прикалываешься? — Типа того, — Блейз ничуть не обиделся, лениво потряс ушибленной кистью и ухмыльнулся. — Клещами я тянуть эту историю не в настроении, как видишь. В твоих интересах начать говорить быстрее. Драко приподнялся на локтях, втягивая воздух ртом. Выплюнуть всё немедленно — сиюминутное желание под воздействием момента. Обрушиться шквалом подробностей и смять самодовольное лицо: вот, смотри, оцени масштаб, признай, что на этот раз реально перебор. Слова готовились полететь пулями: — Мы!.. Но именно в миг наибольшей его концентрации, готовности сходу во всём признаться, официант решил обновить напитки. Рука тотчас раздражённо пробарабанила по столешнице. «Ой, да свали. Свали. Свали», — чувствуя, как ускользает решительность, Драко убийственным взглядом впился в золотистый бейдж «Морган Ф.», а затем и в лицо его обладателя, отмеряя секунды. Одна. Пять. Десять. Ухо по касательной зацепило, как в дальнем углу, судя по содержанию диалога, сцепились двое из Отдела тайн; лёгкий джаз отбил партию саксофона поверх голосов; под ребром сжалась и распрямилась мышца, вызвав столп искр по пальцам; Блейз промурлыкал: «Ещё, мне до конца»… Уединение настигло их вместе с добродушным: «Желаю приятного вечера», на которое Драко вымученно улыбнулся. — Итак?.. Первоначальное намерение, хрупкое, как лёд по весне, хрустнуло и стаяло, оставив после поверхностную лужицу из лишённого конкретики: — Можешь себе представить, мы играли в фанты, — Драко крутанул стакан по оси, мысленно признавая: «Придётся с клещами», и сделал глоток, сжимая в кулак свободную руку. Блейз тут же оживился. — У-ля-ля! Мама мия! Сколько же судеб они сломали в Хоге, взять хотя бы Нотта с той записочкой для Снейпа, — и окунулся в воспоминания: «Помнишь, как этот?..», «после того случая нас…», «…и чтоб хоть раз…», — чтобы вынырнуть с бойким: — Кто предложил? Тётя? — Мама. — Опасная женщина. Стало быть, тебе или Астории достался самый ёбнутый фант на свете, раз есть причины для беспокойства. Вы облажались? — Она… — рассеяно покачал жидкость вправо-влево, — да… Безусловно. Вложила, что девственности лишилась с Перси Уизли, — и вышло ровно, спокойно, обезличенно. Острота негодования, вспыхнувшая на том ужине, притупилась. Разум победил уязвлённое самолюбие, стоило вспомнить: его собственной первой девушкой была ночная бабочка из «Павлиньего веера», имени которой он уже не помнил. В какой-то степени это было сопоставимо с Уизли; в какой-то степени они с Асторией были квиты. — Перси? — струйка дыма изогнулась вопросительным знаком. — Перси, Перси, Перси. Это… который из них? — Да что у тебя с памятью! Блейз премило улыбнулся. — Нет, я серьёзно даже не понимаю, кто это. Он не учился с нами? — Нет, он… — Драко махнул рукой, давая понять, что развивать тему не намерен. — Неважно. Старший. Рыжий. Работает в каком-то там отделе Министерства. — Ясно, — отставил стакан в сторону, закидывая ногу на ногу; носок дорогой туфли качнулся в воздухе. — Любой Уизли в постели — это моветон, раздвинуть ноги перед нищеёбом — разочарование, но едва ли секс с предателем крови задел кого-то за живое. Твой фант был куда интереснее, — глаза понимающе сощурились. — Было что-то ещё. Драко отвёл взгляд, кляня Забини за проницательность. Спросил себя: и всё-таки, если не сейчас, то когда? И если не Блейзу, то кому — священнику? Колдомедику? Психиатру из маггловского Сохо, который не поймёт и половины контекста? Кому он вообще мог рассказать о том, что творилось внутри, не рискуя быть осмеянным и?.. И т.д. И т.п. Он сделал ещё глоток. — На мой фант, — не отрывая губ от ободка, продолжил, — выпал, — следующее утонуло эхом в стекле: — поцелуй. — До-го-ва-ри-вай, — посмеиваясь, Блейз уложил подбородок на сплетённые пальцы. — Поцелуй — куда? Поцелуй — какого рода? С кем? — Целовать надо было в губы. Разочарование: «Всего-то?», не прозвучало, но послышалось на уровне мысли. — Что, только в губы? — Только. — Хотя бы с языком? — С языком. — И кого? — Того, кто сидел слева. — А слева сидел?.. — …Отец. Предвкушающая усмешка сползла с лица, точно воск со свечи — Забини откинулся обратно на спинку дивана, вытянул ноги перед собой и уставился в потолок. Губы беззвучно шевельнулись, но вслух он произнёс только флегматичное: — А. Вот в чём дело. — «А»?.. Это всё, что ты можешь сказать? «А»? Я целовал отца. При всех, если тебе угодно. С языком. Двадцать секунд. Под счёт Беллатрисы, — загнул палец, — ставки Сириуса, — загнул второй, — и охуевший взгляд невесты, — третий. — И всё, что ты можешь сказать, — «а»? Блейз, пиздец. — Ну… — тот неопределённо повёл плечом, постукивая пальцами по подлокотнику. — Стрёмно, я так понимаю, было только тебе и Астории, как невесте. А в целом… Ты не худший, кто целовался с ним, и даже не самый неожиданный из возможных. Давай взглянем правде в глаза: Мистер Малфой — это мистер Малфой. Половина Министерства с ним трахалась. На виске запульсировала жилка. Лёд в стакане треснул от перепада температур. — Но я его сын. Он — мой отец. — И? Это же игра, — в удивлении поднял бровь. — Если бы я поцеловал своего, хоть взасос, хоть голый, хоть на спор, хоть без, я бы забыл об этом через минуту. Да, что-то такое ему уже говорили. — Ну, я вот не забыл, — глухо произнёс. — Не пытаешься! — Забини обвёл рукой зал, имея в виду «тут всё для этого». — Подумаешь, тёти с дядями увидели, это даже не стыдно. Плюс у тебя объективно красивый отец. Не поверю, что целовать его было настолько мерзко, чтобы так себя изводить. — Хн, — звук вышел скорее машинально, чем осознанно — короткий выдох носом, который мог означать что угодно: от «отвали» до «ты даже не представляешь», — но Блейз учуял запах дичи между строк. — Стоп. Ты не поэтому… — осёкся и несколько секунд просто смотрел. Вглядывался в побелевшие костяшки пальцев, сжимающих стакан; кадык, нервно дёрнувшийся на вдохе; глаза, которые Драко отчаянно пытался отвести и не мог. Фитиль осознания вспыхнул как под Инсендио. — Ты не можешь забыть, потому что тебе понравилось? И, не дожидаясь ответа — потому что тот был написан на лбу крупнее заголовка в «Пророке», — громко захохотал, хлопнув ладонью по столу. Пепельница подпрыгнула и жалобно звякнула. Внутри что-то схлопнулось. — … — Поверить не могу… Что, в этом проблема? В этом? — выдавил Блейз сквозь сотрясающий приступ веселья. — Тебе стыдно, что ли? — А тебе было бы нет?.. — Драко, ты такой смешной, — утёр глаза тыльной стороной ладони и глубоко вздохнул, успокаиваясь. — Откуда ты свалился? С какой планеты?.. Да мы с Панси почти всех сводных перетрахали, а ты волнуешься из-за какого-то поцелуя! Он ждал, Забини вот-вот рассмеётся вновь, хлопнет по плечу и скажет: «Шутка, Малфой, расслабь булки». Но Блейз больше не смеялся; пригладил стакан, разглядывая содержимое на свет с лёгкой улыбкой. — … — Не говори, что не знал. Мы раз сто обсуждали это. — Не при мне. — О-о. Возможно, в те моменты, пока ты дрочил метлу и отбирал снитч у Поттера? — фыркнул. — Забей. Плоть — это просто плоть, а если эта плоть ещё и как хороша собой, как Люциус Малфой… Ну же, — толкнул его носком туфли под столом. — Перестань рефлексировать как гриффиндорец. Налей себе ещё и признай: папочка умеет целоваться. Булстроуд так сделала, и ты сможешь. Что?.. Драко в очередной раз убедился: стоило ему замыслить что-нибудь грязное и, казалось бы, немыслимое, кто-то из его окружения уже обязательно делал это и, как правило, с куда бóльшим размахом. Ещё ни разу он не был исключением из правил; ни разу — трагедией, оказываясь лишь статистикой, и не мог оказаться тем «наихудшим» и «наимерзотнийшим» даже в собственных пороках, ведь на самом дне неизбежно ждали знакомые лица. Отчасти это успокаивало — если близкий круг поголовно состоял из людей со скелетами в шкафах куда массивнее и нелицепригляднее собственных, значит, он всё ещё был нормальным. Но было одно «но»: не хотелось, чтобы это было нормальным. Циничное слизеринское отпущение грехов? Выпестованная в бессонные ночи рефлексия — лишь запоздалое эхо общего хора? Он не был моралистом — Мерлин упаси, не был: лгал, предавал, убивал с закрытыми глазами. Но даже так в жизни оставались хоть какие-то ориентиры. Нельзя трогать детей. Нельзя насиловать. Нельзя спать с кровными родственниками. «Хотя бы этого я не делал, — твердил себе, когда становилось совсем паршиво, — хотя бы через это не переступал». А теперь выяснялось, переступать было не через что. — Возможно, — произнёс ледяным тоном, отодвигая стакан, — мне стоило обсудить свои дела с Гойлом. И начал подниматься. Пиджак скользнул по спинке кресла. — Сядь, — Блейз тут же подался вперёд и перехватил его запястье, не позволяя отодвинуться. Под шипение «да отъебись», продолжил с нажимом: — Послушай. Не заставляй читать тебе просветительскую лекцию, но… Инцест практикуют веками. Лестрейнджи, Гонты, Забини, Паркинсоны, Нотты, Блэки. Астория, которую ты выбрал, потому что она — твоя женская копия. Реально думаешь, это совпадение? — Да. — Нет. Мы — продукты системы, — отпустил наконец запястье, но взгляда не отвёл, — в которой с детства учат, что семья — это всё. Семья — это святое. Семья — это единственное, ради чего стоит жить и умирать. — Тем более. — Нет, ты не понял, — процедил. — Что происходит, когда ребёнку с детства внушают, что нет ничего прекраснее и желаннее, чем его собственная родня? Пальцы всё ещё сжимали край стола. Слова въелись в уши, как кислота, разрушая последнюю защиту — иллюзию того, что это была случайная, уродливая девиация лично его, Драко, сломанного разума, который ещё можно было восстановить. Наверное. — Хочешь сказать, я запрограммирован? — выплюнул, чувствуя горький ком у горла. — Вокруг — загон для породистых сук, где трахают всё, что движется, лишь бы окрас совпадал? — Я хочу сказать, что глупо винить зеркало в том, что оно отражает, — сложил на груди руки. — Ты вырос в культе Малфоев. Ты дышал этим культом. То, что твоё тело отозвалось на его главный источник — поддающийся логике исход. — Эстетическое восхищение родом не имеет ничего общего с… с тем, о чём ты говоришь. Есть грань. Обыкновенная биологическая брезгливость, если угодно. — О Мерлин, какая чушь! — Забини закатил глаза. — Она существует только в законах Министерства, которые пишут полукровки, чтобы их вырождающиеся кузены из тупиков Лютного могли легально плодить нищету. Для нас этой грани никогда не было, — пробежался пальцами по предплечьям, царапнул рукава, выпрямился. — Гормоны не читают законы о браке и семье, они реагируют на «лучшее из возможного». Эстетика и эротика связаны. — Блять, Блейз… — Не хочешь признавать очевидное — так и быть, беги к Гойлу, — весело усмехнулся. — Обсуди с ним, как правильно чистить метлу или сколько навоза нужно подсыпать под бубонтюберы. Только проблему это не решит. Дать совет? Драко потёр лицо ладонями. Кожа казалась чужой — горячей, сухой, натянутой на кости слишком туго. — Нет. — И тем не менее, — тот сложил руки перед собой, как делал ещё в школе, готовясь выдвинуть убийственный аргумент, — вам нужно переспать. Это гарантированно снимет напряжение, сделает фантазию реальной и, скорее всего, отпустит. Клин клином выбивают, — качнул ногой. — Не я придумал. Взгляд — недоверчивый, воспалённый, мечущийся между гневом и отчаянием, — нырнул под ладонь глубже. Если запрета не существовало, то и преступления не было? А если не было преступления, то и наказание — весь этот стыд, липкая испарина при слове «отец», — держалось на честном слове и на соплях?.. — Как это будет выглядеть? — нервно хохотнул, массируя костяшками изломы бровей. — Скажу: «Я — Блэк наполовину, рано или поздно это должно было случиться. Не осуждай. Потрахаемся?» — Ты также наполовину Малфой, — Блейз выразительно указал на светлые волосы, — действуй умнее, очень тебя прошу. Не позорь фамилию. Сколько Драко себя помнил, из любой передряги и тупика всегда находился выход: даже когда казалось, что стены смыкаются намертво, способ — подкупить, обаять, надавить, переждать — находился вне зависимости от случая. Сейчас случай был из ряда вон выходящим, сомнительный выход вёл в спальню отца, а тупик манил, как серена Чёрного озера. Нутро застенчиво зашептало: «А ведь Блейз прав. Ты же знаешь, что прав. Ты знал это ещё там, когда не отстранился на третьей секунде, хотя мог. Ты не отстранился. Ты считал про себя — восемь, девять, десять, — и думал не о том, как это мерзко, а о том, что двадцать — слишком мало». …В конце концов, если всё это было лишь вопросами времени и статистики, то что, Мерлин его раздери, он терял? Ещё один пункт в длинном списке того, за что себя ненавидел?.. Когда спустя долгую паузу Драко поднял голову, Блейз уже смотрел сверху вниз, с тенью сочувствия, замаскированного под цинизм, и насмешливой улыбкой; одёрнул манжеты, провёл ладонью по волосам, стряхивая невидимую пыль, и потянулся за новомодной курткой, переброшенной через спинку соседнего кресла. — Мы поговорили? — Куда ты? — проследил за движением. — Бросаешь меня?.. — Портной. Помнишь, я говорил? Мистер Трюффо прилетает из Парижа раз в полгода, и если я пропущу примерку, она меня проклянёт. — Сейчас? — глаза округлились. — Вывалил на меня, что спать с родственниками — вариация нормы, посоветовал попробовать с отцом, а теперь уходишь? — Злишься, да? — обернулся через плечо и сверкнул белозубой улыбкой. — Эгоист. Мир не крутится вокруг твоего либидо, Драко, как бы прискорбно это ни звучало, — помолчал, потом добавил уже мягче: — Останешься здесь? — Куда я денусь. — Вот и молодец. — …Что, правда свалишь? — Ты промолчал последние десять минут, и конструктивного диалога я всё равно не вижу. Тебе надо остыть и подумать. — Не хочу. — Пох вообще. У меня дела, и они не испарятся. Вон лучше, выпей, — кивнул на бутылку. — Только не до состояния, когда начнёшь слать ему Патронусов с признаниями. Этого не советую, — хлопнул ладонью по косяку и шагнул в коридор, но прежде чем окончательно исчезнуть за портьерой, обернулся в последний раз. — Драко. — Что? — прошипел. — Всё будет нормально. — Катись к хуям, Забини. — Уже, — салют на прощание, — покатился, — и портьера опустилась, отсекая его от кабинки. Отзвук шагов перемежился со скрипучей и такой громкой в голове мыслью: «Как же бесит». Блейз ушёл — и это бесило. Член стоял на отца — бесило. То, что Сириус вернулся в Лондон — бесило. Астория — бесила. Некупленные до сих пор занавески — тоже. Как и то, что в Мэноре до сих пор пахло ладаном с похорон тёти Вальбурги, хотя прошло уже лет сто. Как и то, как один-единственный поцелуй — невинный, мать его, фант на семейном вечере, — всколыхнул душу так, что хотелось выть, один в один как бесячий Сириус — на луну. Бесило всё. Он с силой силой вжал подушечки пальцев в веки, пока перед глазами не заплясали разноцветные всполохи. Его растили, чтобы он продолжил род, сжимая в кулаке честь Малфоев, и не сгибался под тяжестью фамильного перстня, который вручили в шестнадцать со словами: «Ты — наша сталь». Так говорили Малфои — сталь, имея в виду мечи предков. Но в том, как он неделями подряд воскрешал образ отца перед глазами во время секса, не было ни достоинства, ни выдержки, ни ёбаной стали. Блейз был прав в одном точно — не находя нужной разрядки, он снова и снова, точно заколдованный, возвращался к воспоминанию о поцелуе — и большем, возможном, гипотетическом. Вновь и вновь. Каждая новая реминисценция добавляла картине деталей, которых он не заметил тогда, не сакцентрировал внимания, но за которые услужливо поручилось воображение теперь: вот отец выдохнул через нос за секунду до того, как их губы встретились; влажная слюна погрузилась в собственную; вот пальцы на затылке собственнически сжались туже — с обоих сторон; язык скользнул навстречу, умоляя, чтобы с нёба не резонировал стон, а тот отскочил обратно в глотку и мурлыканьем растёкся по внутренностям. Стоило раз отступиться, тело с готовностью предало доминирующую кровь и приняло правила игры меньшинства, Блэков, вместо тошноты стимулируя неконтролируемое слюноотделение. Возбуждение. Астория с балетной грацией, Панси с острым языком и умелыми пальцами, все, кто был до них, и все, кто мог бы быть после, меркли перед одним-единственным воспоминанием о том, как губы отца дрогнули под собственными — и ответили. От мыслей раскалывалась голова. Если бы Люциус просто стерпел, позволил ему целовать так из вежливости или соблюдения правил, Драко, возможно, и не зациклился бы: посмеялся бы наутро, раз подрочил, отпустил пару шуток про «эти безумные семейные вечера» и забыл. Но Люциус ответил. Было ли это потаканием моменту, блажью игры, азартом, его ситуативной реакцией?.. Скорее всего. Ещё один удачный ход, сорвавший банк в десять с половиной и заодно позабавивший публику; он наверняка забыл об этом ещё до того, как аппарировал домой. И только этот факт стрельнул в голову, внутренний голос продолжил логическую цепочку: «Не придал значения поцелую, а значит, не увидел в нём ничего, что могло бы оскорбить, насторожить или заставить побрезговать, то есть, не счёл катастрофой, значит, границы дозволенного внутри их семьи были действительно куда более подвижны, чем казалось раньше, а значит… и просьба о повторе этого поцелуя катастрофой стать не должна». «Клин выбивают клином», «куй пока горячо» — Забини, откуда-то нахватавшийся этих нафталиновых выражений, и третий бокал виски всё же сделали своё дело: тектонические плиты сдвинулись, накреняя угол мировоззрения Драко Малфоя.

🎲🎲🎲

Домовики шуршали где-то за панелями, не показывались на глаза, чувствуя, что молодой хозяин был не в духе. В его правой руке — «Глен Гойн» (взятка, дань, предлог), в левой — запонка, которую отец якобы забыл на том злополучном ужине, и которую Драко теперь собирался великодушно вернуть. Абсурд. Люциус запонок не носил, а если бы и носил, прислал бы за ними сову, не дожидаясь личного визита… Но Драко нужен был повод, чтобы переступить порог. Хоть какой-нибудь. Хоть самый конченный. Из приоткрытой на ладонь двери тянуло табачным дымом, нагретым воском и сандалом. Дыхание предательски сбилось ещё до того, как он поднял руку, чтобы постучать: — Входи. Вообще-то, я ждал тебя ещё на той неделе. Шаг, скрип петель, и, глаза, привыкшие к полумраку, задержались на окружении. С тех пор, как он съехал, здесь ничего не изменилось. С другой стороны, Люциус и не был тётей Беллой, чтобы разительно менять интерьеры только из чувства скуки. Кабинет походил на убежище хищника, но обставленный по-музейному: чучела с охоты, статуэтки, награды, колдофото с коллегами, портреты и заложенные под стёкла витрин артефакты. Книжные стеллажи уходили ввысь под потолок по обе стороны комнаты, сплошь заполненные фолиантами, а те — закладками. Отец сидел за столом над раскрытым гроссбухом, но, Драко готов был поспорить, не прочёл ни строчки — всё внимание уделялось кроссворду из «Пророка» под локтём. — На той неделе?.. — переспросил, прикрывая за собой дверь. Запонка звякнула в кармане. Люциус поднял голову. Свечи на столе качнулись, перерисовывая тени на лице, делая скулы резче, глаза — глубже, совсем нечитаемыми, линию рта — острее. — Полагал, будешь смелее. Сглотнув, Драко прошёл внутрь, бесцельно оглядываясь. Одно дело — репетировать разговор в пустой квартире перед нефритовым шаром, совсем другое — быть вынужденным разговаривать по-настоящему. На людях общаться выходило легко, но один на один… Фарминг ауры заканчивался: «я крутой, мне всё по плечу» разбивалось о встречное, такое же, но в разы мощнее. Люциус не делал для этого ничего особенного. Просто сидел в кресле, просто держал бокал, просто смотрел, но под его взглядом Драко неизменно съёживался. Возможно, так ёжится он будет всегда. — Я принёс кое-что, — произнёс настолько ровно, насколько мог, выкладывая платиновый кружок на край стола. — Вот. Ты забыл у Лестрейнджей. Люциус перевёл взгляд на «пропажу». Потом — обратно на сына. Губы дрогнули в тени улыбки, не коснувшейся глаз. — Серия «чёрный бриллиант?» Твой подарок на семнадцатилетие, — Драко мысленно выругался. Вот дерьмо. Для него они все выглядели одинаково. — Так зачем ты пришёл?.. — не отводя взгляда, медленно отодвинул кроссворд в сторону. В камине треснуло невидимое полено, за окном каркнула птица, а может, садовый гном, которых мать разводила в восточном крыле. Ладно. Драко мысленно подобрался. Такое уже было. В пять лет, когда он пытался стащить сладости из буфета, а отец уже ждал в гостиной, листая вечернюю газету; в тринадцать — когда решил прокатиться на метле без спроса и обнаружил на рукояти заклинание, выдавшее местонахождение с точностью до метра; в пятнадцать — когда силился подделать подпись под разрешением на выезд в Хогсмид, а через час ему вернули бумагу с припиской: «Увереннее. Попробуй ещё раз». Всё это он уже проходил, а потому за каждым неудачным планом «А» следовал всегда ещё один, чуть более успешный — «Б». И далее по алфавиту. Так зачем он — перехватывая бутылку покрепче — объявился без приглашения?.. — Выпить, — объявил, срывая сургуч с этикетки. Люциус цепко проследил за движением. Давно приевшийся, но оттого не менее терпкий «Глен Гойн», руки сына, разливающие тот по равным порциям с преувеличенной старательностью, выше — сосредоточенное лицо. Взгляды встретились; Драко подтолкнул бокал ближе к концу стола, ожидаемо остановленный ладонью на той стороне. — Когда мне приносят подобные презенты, обычно хотят что-то взамен. — Не сравнивай. Я просто, — припал к краю, смачивая горло, — проставляюсь в счёт переезда. — Вот как. Штормовой волной сингл-молт ударился о стекло дважды. Больше отступать было некуда. Согреваясь глотками в ожидании, когда недюжинная смелость разольётся по венам, Драко потянул время. Если и существовало в мире некое «art de la conversation», сейчас он собирался продемонстрировать его тёмного близнеца: искусство говорить ни о чём, пока язык не развяжется достаточно, чтобы заговорить о главном. — И как успехи? — кивком указал на газетный разворот. — Много разгадал? — Половину. Секция «Л» в этом месяце на редкость скучна, — отец вернул кроссворд перед собой, подминая страницу бокалом. — Хочешь приобщиться? Семь по горизонтали. «Порода магических существ, выведенная в Уилтшире». — Гиппогрифы. — Не подходит по буквам. — постучал кончиком пера по клеткам. — Во-вторых, гиппогрифов вывели где-то на востоке. — Тогда акромантулы. — Здесь вообще, — прикинул в уме, — десять. Драко прищурился. Что он помнил о фауне родного графства? Те немногие обрывки лекций по УзМС, что не выветрились под натиском более насущных знаний: Уилтшир, родина покорных, но бестолковых лунных тельцов, чьё молоко шло на сыры для стола в школе; угрюмых болотных огневиц, что тушили себя в торфяниках, едва заслышав человеческий шаг; легендарных Белых Псов Эйвбери, которые, по слухам, и вовсе перевелись ещё при прадеде. Десять букв. Может?.. — Фестралы? Люциус скосил глаза в газету. — Другое дело. — Пятнадцать по вертикали, — успел заметить краем глаза, — «некромант, основатель…». Точно Гриндевальд. — Стоящие вопросы закончились сразу, как ты пришёл, — отец фыркнул, отпивая глоток. — «Склонность к неоправданному риску из пяти букв»? — Азарт. Люциус вписал его вариант, не сверяясь с остальными клетками; знал, что правильно; Драко — тоже. Риск без гарантий. Ставка на зеро в надежде, что крупье решит подыграть. Эти пять букв поднимали его с постели с рассветом перед решающим матчем, толкали на пари, из которых он не всегда выходил победителем, и гнали через весь Лондон в Мэнор. Он мог бы вытатуировать их на внутренней стороне век, чтобы видеть каждый раз, пока моргал, — предупреждением. — М-м. Делит общую «а» с твоими фестралами по горизонтали, — продолжил отец, не замечая или делая вид, что не замечает заминки. — «Навязчивое желание, от которого невозможно избавиться». — Помешательство. — Начинается на «м», «…и которое ведёт к саморазрушению». — Мания, — Драко хмыкнул в стеклянный ободок, ловя конденсат. Шесть букв. Эти тоже могли бы отпечататься на сетчатке. Угрозой. — Вы с редакцией такие оптимисты, — отец покачал головой, занося слово в колонку. — Как по мне, не любая мания разрушительна. — Просто для пиро- или мегало- не нашлось места, — пожал плечами. Под новый глоток и повинуясь скорее внутренней потребности занять руки и ноги, чем осознанному решению, Драко прошёл вглубь кабинета; остановился у невысокого комода, над которым плотным строем висели колдографии, и опустился на корточки, заложив руки за спину, чтобы рассмотреть нижний ряд — потемневшие от времени серебряные рамки, за которыми текла совсем другая, незнакомая ему жизнь. Вот Люциус, едва окончивший Хогвартс, стоит на фоне какого-то европейского палаццо под руку с Эйвери-старшим; оба высокомерно щурятся на солнце, затянутые в безупречные черные мантии. На следующем снимке отец — уже деканский фаворит или молодой министерский чиновник — сидит в кресле, небрежно перебирая пальцами перстень. Даже в девятнадцать он умудрялся выглядеть так, словно весь этот мир уже принадлежал ему по праву рождения. Генетика, сказал бы Блейз. Высший сорт. Драко обернулся — Люциус всё так же возвышался над кроссвордом, подперев подбородок ладонью и лениво наблюдая за его перемещениями. Тень накрыла передовицу, как Эверест — непальскую деревеньку у самого подножия. — Ещё много? — Достаточно, — кивнул. — Сколько времени обычно занимает один такой? — Зависит от настроения. Если нужно скоротать вечер — растягиваю, если хочу побыстрее закончить — до часа. Но, как я уже сказал, в этот раз темы идиотские, — добавил рассеяно, просматривая перекрестия и ответвления от основного слова. — Как тебе? «Имя демона, чьим сакральным числом в трактатах инквизиторов считается количество витков на петле Линча». — Прости?.. На его вытянувшееся лицо отец улыбнулся. — Магглы верят, для повешения ведьм их должно быть ровно тринадцать. Меньше — якобы негуманно, шея не сломается, а больше — не затянется узел, — постучал ногтем по столу. — Ответ: Аваддон. — Ты-то откуда знаешь?.. Ты же презираешь всё, что связано с магглами. — У меня пытливый ум. Одно другому не мешает. Драко не нашёлся с ответом; выпрямился, оправив брюки на коленях, и неспешно продолжил начатый ранее осмотр, изредка отвечая вслух. Они решали кроссворд ещё с четверть часа: «камелот», «визави», «альба», «крестраж», мелкие споры при выборе следующего слова, беззлобные подтрунивания, «фианит», «марципан», «золото», «Афины». — Ты бывал там? — Ещё до твоего рождения, но мне не понравилось. Греки варят зелья прямо на тротуарах, и повсюду вонь. Козий сыр. Оливковое масло. Кьянти, — поморщился отец, заправляя прядь за ухо. — Лондон лучше. Ожидаемый ответ. Они много путешествовали, но каждый раз возвращались домой с чувством глубочайшего удовлетворения от того, что дом находился именно в сырой, продуваемой всеми ветрами, но родной до последнего камешка Англии. Им не нужны были греческие оливковые рощи, французские виноградники и итальянские палаццо — всё это годилось лишь для кратких набегов, после которых следовало вернуться в Мэнор, запереть двери и с наслаждением вдохнуть знакомый запах дождя. Малфои были частью этой земли, и эта земля была частью Малфоев. — Говорят, Мерлин однажды выступал в театре Диониса. Ты знал? — заметив двигающуюся статуэтку на полке, Драко легонько ударил ту по основанию, чтобы материал сменил форму. Бабочка стала павлином. — Человек, который изобрёл чары левитации и мог бы осчастливить человечество, вместо этого потратил лучшие годы на то, чтобы дразнить Артура Пендрагона видом своих ягодиц. — Кто бы сомневался. Он был тем ещё засранцем. Скулы обоих одинаково заострились улыбками. Два Малфоя, две порции виски, одна затянувшаяся прелюдия. Ещё глоток. Ещё вопрос. Ещё слово внутри кроссворда. Воротник перестал душить, слова — застревать в горле; пиджак давно оказался переброшен через подлокотник дивана, и теперь Драко расхаживал вдоль книжных стеллажей, не в силах усидеть на месте. Семенил по кругу, расправляя плечи, жестикулируя свободнее и позволяя смеху разливаться по кабинету без оглядки на позднее время. Алкоголь довёл до кондиции незаметно. Возможно, это было нервное. Возможно, он просто накачивал себя храбростью, как насосом, чтобы не сдуться в решающий момент. Но, Мерлин свидетель, как же хорошо было хоть раз не думать о том, что будет дальше. Доводилось ли ему пить с отцом раньше, вот так, не на семейном ужине или деловой встрече, а один на один, за закрытой дверью и в десятом часу вечера?.. — Итак, — смерил комнату шагом, отпивая на ходу. — Итак?.. — Просто… гипотетически. — Самое опасное слово, — отец хмыкнул. — Допустим… — остановился возле окна, глядя на задний двор. От ветра чуть шевелились занавески; в детстве он прятался за ними, играя с мамой в салки. Теперь игры были для взрослых. — Допустим, кто-то оказался в… странной ситуации, и, допустим, этот кто-то сделал что-то… не вполне рациональное. — Допустим, — эхом отозвался Люциус. — Убил кого-то? — Нет же! Не всё так плохо. — Нарушил какие-то… правила? — устроившись в кресле поудобнее, жестом указал к месту напротив. — Сядь. Ты мельтешишь. — Постою, — Драко опрокинул бокал махом и прошёлся вдоль стеллажей по новой, делая вид, что разглядывает корешки. «De Vermis Mysteriis». «Трактат о трансфигурации металлов». «Родословная чистокровных родов Британии». Последнюю он знал наизусть. — Не то чтобы нарушил намеренно, скорее был вынужден. Обстоятельства. — И «некто», не знает, что теперь делать с последствиями? — Не ожидал, что ему понравится, — кивнул рассеянно; подцепил корешок, выудил, оценил вес ладонью и засунул обратно на полку, — а обстоятельства уже не те. Без них повторить то, что он хочет, почти невозможно. Кожа переплётов — где-то шершавая, свиная, где-то гладкая, из телячьей кожи лучшей выделки — приятно охладила подушечки пальцев, но внутренний зуд всё же не успокоила. — Запретный плод, Драко? — спросили с вкрадчивой усмешкой. — Запретный сад, — криво усмехнулся, радуясь, что стоит спиной, и Люциус не видит, как опасно блеснули глаза, — со сторожевыми драконами. — …С таким именем это почти неприлично. — Что? — Бояться драконов, — ещё глоток, и с края бокала донеслось: — При том, что ты — Драко. Он коротко рассмеялся, едва не задев плечом тяжёлую дубовую полку, фокусируя взгляд на корешке «Трактата о трансфигурации металлов». Пальцы судорожно вцепились в край стеллажа, побелев в костяшках. Как в дурном сне, губы онемели, чтобы слова выкатывались легче: — Разговор ведь не обо мне. Я же сказал: это просто… абстрактный пример. Из практики одного моего знакомого. — Разве? — отец поднял взгляд, ртутной глубиной отражая следующую картину: пойманная в силки дичь, силящаяся делать вид, будто решила прилечь отдохнуть. — До сих пор ты намёками пересказывал… свой фант у Лестрейнджей. Бокал застыл на полпути к губам. В камине рухнуло прогоревшее полено, взметнув сноп искр. Сердце ударило под рёбра — раз, другой, третий — и замерло, чтобы тотчас понестись вскачь, навёрстывая упущенное. Драко обернулся. — Это никак не связано с… — Нет-нет, — Люциус поднял ладонь. В жесте было столько же великодушия, сколько и издёвки, — не смей отступать. Ты проделал такой путь. Не трусь теперь. …Именно этого он и добивался?.. Весь вечер, слово за словом, осторожно, вопрос за вопросом подталкивал разговор к этой точке, кружил вокруг неё, и вот наконец оказался именно там, куда стремился, только… слишком быстро. Так быстро, словно его не подвели к месту назначения, а бесцеремонно трансгрессировали прямо в центр, не оставив ни секунды, чтобы приготовиться; швырнули в пропасть, где ветер свистел в ушах — здесь он и планировал оказаться, но рассчитывал доползти сам. Желудок неприятно впился задней стенкой в позвоночник. Голова ещё гудела от «Глен Гойна», отчего происходящее одновременно казалось и до невозможности правильным, и чудовищной ошибкой. Собственный голос показался чужим, спрашивая абстрактное: — И что ты… на это скажешь? — Ты потратил столько времени на сомнения. Нет, он точно издевался, подумал, опустив взгляд и вжавшись лопатками в книжные корешки за собой. Внизу — дорогие, ручной работы, высокие ботинки от Элерта Лафайета, начищенные до зеркального блеска домовиком этим утром. На мыске красовалась крошечная царапина. Откуда? Где умудрился задеть?.. Почему он думал о царапине, когда отец сидел прям перед ним, готовый обсудить то, что гложило все эти недели?.. — То задание действительно меня… зацепило. Люциус качнул ногой, наблюдая за агонией его нерешительности с интересом. — Эвфемизмы — для политиков и любовников, которым плевать друг на друга, — улыбнулся. — Мы с тобой ни те, ни другие. Называй вещи своими именами, это первое правило конструктивного диалога. Драко нервно хохотнул. Смешок вышел лающим, надтреснутым, совершенно не соответствующим моменту, и эхом заметался под потолком, пугая нарисованных на нём химер. Сейчас борьба со стыдом требовала даже больше сил, чем поиск храбрости на то, чтобы переступить порог. — Хорошо. Ладно, — резко развернулся лицом к отцу, набирая полную грудь воздуха, как перед прыжком. Глаза в глаза. Сталь в «сталь». — Поцелуй был слишком. Я теперь вообще не соображаю, как с тобой в одной комнате находиться. Я не могу это развидеть или списать на игру Лестрейнджей, где все ведут себя как сумасшедшие. Накрывает каждый раз, когда… в общем, я постоянно думаю. Вспоминаю об этом, — прикусил губу, уставившись в стену, где висела гравюра с изображением осады средневекового замка: требушеты, рыцари, развевающиеся знамёна. — А вспоминаешь с сожалением? — но язык Драко прилип к нёбу, как под заклинанием; благо, испуганные глаза сказали больше слов. Люциус милостиво закончил самостоятельно: — С желанием. Желанием. Да, блять, желанием. Но как это было произнести? Как вообще разум должен был пропустить через голосовые связки, озвучивая мужчине, который воспитал его, карал и миловал одним движением, признание: «Я хочу тебя»?.. — Я пришёл, потому что не знаю, что с этим делать, и, надеюсь, ты скажешь что-нибудь, что поможет мне это… прекратить. Я уже сам не понимаю, чего хочу. Перекрестив лодыжки, Люциус прижал край бокала к подбородку. — Изложу факты, как они есть, а выводы будешь делать сам, — освещённый снизу углями, он напоминал статую древнего божества: безупречную, холодную, нечеловечески красивую. Вероятно, так и выглядел маггловский Аваддон. — Касательно ужина… Ты знал правила: если не выполнишь задание, платишь штраф. Ты мог заплатить, ты не захотел. Я мог заплатить, я не заплатил. Мы оба, осознанно и добровольно, сделали это. — И многим больше! Тебя это… не знаю, — Драко раздражённо повёл ладонью, едва не расплёскивая содержимое, — не беспокоит? Не удивляет? Не смущает? — Не шокирует, — склонил голову к плечу, разглядывая его беспокойно разошедшиеся руки. — Блэки, с которыми я имел несчастье породниться, веками практиковали… близость. Ты в курсе историю семьи не меньше моего. Не так ли? — Так. — В поцелуе нет ничего предрассудительного. Слова дошли с задержкой, как гром после молнии: сначала вспышка смысла, потом, секундой позже, осознание масштаба сказанного. Хера с два Драко понимал, что происходило. Неужели именно поэтому у Блэков было столько инцестов: не потому, что они были безумны — хотя кто бы спорил, — а потому, что это было настолько просто? Не узнавая себя, вдруг пересёк кабинет на ватных ногах и опустился на диван напротив стола. Между ними — столешница из дуба, письменные принадлежности, сложенный напополам кроссворд и двадцать лет отцовско-сыновних отношений, которые трещали по швам. — И не считаешь, что он был ошибкой? — Поясни. — Да нет, я… я понимаю, контекст игры, все смотрели, отчасти было даже забавно, — Драко выдохнул, чувствуя, как под кожей снова начал разрастаться удушливый жар. — Но сам факт? Эти… касания. Как будто мы… — Ошибкой было бы сделать вид, что ничего не случилось, но ты её не совершил. Правильно сделал, что пришёл. Глупо, что тянул, но правильно, что в принципе решился. На мой взгляд, это всё. — Ага, — тупо кивнув, он поставил бокал на стойку рядом с чучелом хищной птицы, которую подстрелил на охоте. Птица смотрела в ответ стеклянным глазами и, если бы могла говорить, сказала бы: «Ну ты попал, парень». — Теперь, когда мы установили, что претензий за нарушение личных границ не имеем, вернёмся к сути?.. —?.. — Люциус приподнял бровь. Драко Малфою нужны были хоть какие-то рамки, чтобы окончательно не сойти с ума. А ведь он шёл сюда за судом. Втайне просил, чтобы отец, как высшая инстанция, поставил его на место, и ударил по рукам, и выстроил стену из «забудь», «да никогда», «да что ты о себе возомнил», спасая от непоправимого. Но нет. Никаких рамок. Никаких тормозов. Если даже отец не собирался его сдерживать, то кто тогда? Значит, правы были и Блейз, и Панси, и все остальные. Значит, ему действительно позволено было быть любым чудовищем, совершать любые мерзости, и не было в жизни человека, что схватил бы за шиворот в нужный момент, оттаскивая от желаемого. К сожалению. — То есть, всё так просто, — голос растерял былую нерешительность. — Генетика, традиции Блэков, издержки чистокровок… Мы на этом условились? Люциус даже не шелохнулся. — Есть другие предложения? — вкрадчиво поинтересовался. — Да. Есть, — Драко упёрся ладонями в край массива, нависая над отцом и заглядывая в такие невыносимо узнаваемые в отражении собственных глаза. — Раз в этом нет никакой проблемы, раз это абсолютно нормально в наших кругах и не считается ошибкой… Давай проверим теорию. Безвоздушное пространство кабинета сузилось до расстояния вытянутой руки. Сердце сделало оглушительный кувырок и застряло в горле, мешая дышать, но Драко уже закусил удила. Ему нужно было дойти до самого края, нащупать этот блядский предел, который все так упорно стирали. — Не представляю, о чём ты. — Если я прямо сейчас обойду этот стол, — взгляд заметался по лицу отца, от резко очерченных скул к линии рта, и до радужки, улыбающейся зубьями стальных всполохов, — и поцелую тебя снова просто потому, что хочу, и потому что ты, как сам признал, не видишь в этом ничего предосудительного, что… будет? Такая маленькая деталь — единственная прядь, заправленная за его ухо, что падала на висок мягкой волной — заставила Драко на одно предательское мгновение поверить, что напротив сидел ровесник, и не было между ними ни родственной связи, ни двадцати лет разницы. «Смотри, — царапнул по черепу внутренний голос, — он такой же, как ты, он поймёт, он остановит, запретит», но всё же непозволительно забываясь. Равны они не были. И мыслили по-иному. — Ты должен понимать расклад: я не ханжа, Драко, — медленно произнёс Люциус, вычерчивая пальцем петлю по бокалу. — Мне случалось нарушать правила и раньше. Брачные обеты в том числе. Он еле удержал раненый скулёж за зубами. Немыслимый и дикий даже в качестве пьяного бреда диалог, противоестественный, как роза, распускающаяся в снегу, вслух звучал как ёбанное безумие. — Знаю. — И также понимаешь, — холодком скользнуло под кожу, посылая мурашки, — что прийти ко мне с предложением повторить, ожидая отказа — глупо, — дочертил по кромке тринадцать витков. — Нет. Этого я не понимаю, — ноги сами вынесли его из-за стола; ватные, чужие, непослушные. Подошва коснулась кромки ковра, ворс под ботинками прогнулся. Блять. Блять… — Оттолкни. Пожалуйста, — выдохнул он почти беззвучно. Только в противовес словам навис над отцом. — О Мерлин, — Люциус коротко рассмеялся, не сводя с него взгляда. — Определись уже. Руки замерли на обоих сторонах подлокотника, перенося вес в ладони. Магическая аура отца объяла их подобно перчаткам — холодная, как ртуть, и такая же текучая, обволакивающая запястья, поднимающаяся к локтям, плечам, горлу; и такая же убийственная. Отец смеялся над ним. Отец смотрел на него глазами, в которых не было ни капли отцовского. Отец говорил «да». — Я пытаюсь быть благоразумным, — выдавил Драко, чувствуя дрожь в мышцах от необходимости удерживать себя на тонком, как лезвие, расстоянии вдали от желаемого. — Отрадно слышать, — Люциус снисходительно улыбнулся. — Мне дать пощёчину и выставить тебя за дверь, дабы ты мог и дальше играть в невинность? Слова упали куда-то мимо, потому что взгляд уже намертво, почти ослепнув ко всему остальному, прирос к губам напротив. Те были совсем близко — чётко очерченные, с лёгким блеском от выпитого, пахнущие виски. Настоящий капкан. Отдавали приказы, которые подчиняли Мэнор, и они же две недели назад переписали всю его жизнь, превратив в одержимого. Голодная судорога свела низ живота. Затапливая маслянистой тьмой, точь-в-точь как тогда у Лестрейнджей, повело вновь. Центр тяжести сместился, и Драко, едва удерживая равновесие на подламывающихся ногах, чувствуя, что с каждым выдохом отца навстречу сам он горел всё невыносимее, неслышно втянул воздух носом, надеясь согнать языки пламени поглубже. Перед ним был и монументальный закон, который нужно было умолять о пощаде, и единственное устье, куда хотелось излить всю удушающую лавину чувств. Какая нахуй невинность? Кого они, блять, обманывали?.. Мания, разрушительная, против которой не существовало контрзаклятий, приходила по щелчку пальцев, и Драко ничего не мог с этим поделать. Ничего. Стоял, вцепившись в подлокотники, чувствуя каждым нервом упёртый в ширинку член, и думал только о том, прокляли ли его когда-то или он просто родился таким: запрограммированным желать собственного отца с силой, перед которой меркло всё остальное. А какой был вопрос? Дать ли ему пощёчину?.. — Не знаю, — выдох опалил губы. — В таком случае, не хочешь отложить свой необдуманный порыв до утра — и всё-таки подумать? Нет. Нет, нет, нет. Он только и делал, что думал, когда лежал без сна в их с Асторией постели, глядя в потолок и считая трещины на штукатурке, сидел в «Элизиуме» с Блейзом, делая вид, что слушает его шутки, гулял по Лютному, ужинал, мылся, выбирал, что надеть, чистил зубы. Он, блять, не мог больше думать об этом даже физически. И озвучил то непоколебимое: — Нет. Бокал обрушился на стол, звякнуло стекло и плеснуло расплавленным янтарём на газетный разворот. Драко этого не видел. Он вообще ничего не видел, кроме глаз отца — серых, распахнутых, наконец-то потерявших невозмутимое спокойствие; одной рукой он вцепился в спинку кресла, второй — в затылок, где серебристые пряди падали на воротник, и, занося колено на подлокотник, навалился сверху, вжимая отца в бархатную обивку. Кресло скрипнуло, принимая двойной вес. Бёдра сами нашли чужую талию, оседлали, притёрлись — и Драко, не давая себе ни секунды на сомнения, на страх, на что бы то ни было, кроме этого оглушительного, ослепляющего «наконец-то», впился в раскрытые от удивления губы поцелуем. Рухнул в омут, как в тринадцатый виток петли, затягивающийся намертво, потому что хотел. Этой свободы он боялся? Этой свободе противился? Брюки с шорохом потёрлись друг о друга, тепло мгновенно обожгло сквозь одежду, но для Драко, которого вело, крутило и наотмашь швыряло в пропасть с головой, этого катастрофически не хватало. Вцепился пальцами в воротник рубашки, сминая дорогую ткань. С силой потянул на себя и обрушился, подобно торнадо, кусая, дыша прямо в рот, ввинчиваясь языком глубоко и отчаянно, выбивая из Люциуса ответный вдох. И захлёбываясь его вкусом. Зрачки за веками метались, как в фазе быстрого сна. — Умп-ф, — низкий выдох влажно улетел в никуда, полосуя по коже. Конечно, как истинный джентльмен, Люциус дал ему эту жалкую, не стоящую ничего на свете иллюзию контроля — так, перебеситься секунду, — прежде чем перехватил инициативу, как и до́лжно. Рука переметнулась захватом, цепляя подбородок вниз. Бёдра вскинулись. Угол наклона изменился. Ведущий минуту назад с решимостью берсерка, Драко вдруг осознал, что перехватили его так, как ловили бы бокал на лету: молниеносно и — всем корпусом. Молния, бьющая не в землю, а в позвоночник; сцапывающий за суставы шквал, не оставляющий и шанса грести против течения… Люциус ответил ему так, что горло разорвало. «Да-а» — на выдохе. «Да-а» — на вдохе. «Да-а» — где-то между. Губа набухла, налилась кровью, став гиперчувствительной. Скольжение зубов по слизистой. Давление языка. Вибрация дыхания. Блять, а ведь где-то в Мэноре сейчас была мама?.. Горячий рот скользнул по подбородку, осыпая челюсть резкими укусами, от которых тело сладко дрогнуло судорогой, а затем спустился ниже к жилке на шее. Драко изломился в пояснице и бессильно откинул голову назад, полностью открывая беззащитную полосу шеи под поцелуи-укусы вплоть до ключиц. Как бы он ни пытался доминировать, наваливаясь сверху и сминая шёлк рубашки, иерархия оставалась незыблемой: с отцом он был снизу. Это чувствовалось во всём — в том, как ладони мёртвой хваткой впились в талию, фиксируя, вжимая в себя, и в том, как непреклонно язык диктовал правила. Был ли он против? Возможно. Возможно, хотел вести сам. Но ничего противопоставить не мог. Сейчас он был подобен беспомощной девке, которую закрутило в жерновах чужого маскулинного превосходства. Быть не ведущим, а ведомым, не тем, кто берёт, а кого брали, не охотником, а добычей, загнанной, пойманной за загривок и принуждённой замереть, оказалось… странно. В хорошем смысле. Или в плохом. Он не понял. Люциус имел его языком так, словно имел на это не данное природой, а какое-то иное, завоёванное, отнятое силой право, и Драко сдал то право без боя. Позволил кусать, оставлять влажные дорожки на кадыке, засасывать кожу над ключицей до пылающих пятен, которые завтра спрячутся под воротником от Астории, сжимать подбородок, фиксируя голову в нужном положении — выше, левее, удобнее для следующего поцелуя, — и сам, не отдавая себе отчёта, выгибался навстречу, из раза в раз подставляясь. Пугающе безотказно. Неестественно покорно, хотя, казалось, тело, выдрессированное только на «фас», не было приучено действовать в таком ключе. «К ноге» — что-то из рода фантастики. Во всех постелях, где ему доводилось бывать прежде, Драко знал единственную рабочую схему — «сверху». Он брал, он диктовал условия, он снисходил до ласк, удерживая поводок в руках, и бил кнутом, когда хотел иного. Мужчина его положения обязан был подчинять, не подчиняться. Мышечная память и рефлексы требовали упереться руками в горячую грудь, перехватить инициативу, вернуть себе безопасную позицию сильнейшего… Но в действительности, пока эго с хрустом сухих веток переламывалось пополам, Драко лишь глубже оседал на отцовских коленях. Конвульсивно сглатывал скапливающуюся во рту влагу и ловил каждый приказной толчок языка, признавая, что да, в этой комнате власть принадлежала не ему одному и не ему даже в большей степени, однако, с сожалением. Мышцы, привыкшие сжимать, а не разжиматься; бёдра, помнившие только одно направление — вперёд, глубже, жёстче; позвоночник, гнувшийся исключительно затем, чтобы нависнуть, придавить, подмять… Все части тела отчаянно сопротивлялись. От пассивности ломало и ломило, как при лихорадке. — Не ёрзай так, — отец укусил его за плечо, расстёгивая рубашку. А Драко наотмашь проехался бёдрами сильнее, чтобы сделать хоть что-то по-своему, намеренно не отводя взгляда. Дискомфорт от унизительной позы смешался с алкоголем. Выплеснулся в пальцы — внезапно: неожиданно для всех в кабинете (себя, Люциуса, опосредованно одушевлённых единиц декора) он впился пятёрней в платиновые волосы отца, сжимая в кулак у самого затылка, судорожно отмечая краем сознания, что они были мягче, плотнее, бесконечно лучше, чем у Астории, и желаннее всего, к чему он прикасался до этого дня, протянул на себя, и, нависнув едва-едва не накрапывающей тучей сверху, сплюнул прямо ему на язык. В приоткрытый рот — тонкой, вязкой ниточкой слюны, чтобы тут же, мазнув языком, рьяно слизать её внутрь. — Какого… — зубы цапнули в миллиметре от его кожи, но Драко успел отклониться. Щёки разъехались в улыбке. Пальцы Люциуса тотчас жестко перехватили под рёбра, пытаясь осадить, вернуть на место, но Драко отшвырнул его ладонь прочь, перехватывая запястье, и сам, с силой, впечатал тяжёлую руку себе на ягодицы. Если он не мог быть «сверху» по-настоящему, если тело его физически проигрывало, то хотя бы этот ритм, этот темп он заставит отца принять на своих условиях. Серая радужка обоих преломилась до черноты. Люциус смотрел на него снизу вверх, хмурясь, но не злясь; скорее, пересчитывая что-то в уме, переоценивая, пересматривая расклад сил. Испытующий взгляд проехался по холёному юношескому лицу — хищной улыбке, раздутым ноздрям, горящим глазам — и смягчился. Уступил. Не сдался в напоре, но признал ответное право на сопротивление. Возможно, и сам отец давно забыл, а может, и никогда знал, каково это, когда в руках была не хрупкая женщина, а с претензией на фамильную гордость мужчина. Ладони, которые Драко впечатал себе в ягодицы, ожили. По-хозяйски сжались и рванули на себя так, что бёдра столкнулись с влажным шлепком ткани о ткань, и член отца — всё ещё запертый в брюках, всё ещё скрытый, но до боли, до ломоты ощутимый — вжался между расщелиной. Головкой — аккурат по сфинктеру. Терпимо. Терпимо. Терпимо. — Условия, значит, — хрипло выдохнул Люциус. — Диктовать будешь? — Ага. Ладони на ягодицах напряглись, надавили, и Драко поехал вперёд. Им повели вновь. Его телом, его бёдрами, его возбуждением — тягуче по отцовскому паху, с нажимом, заставляя прочувствовать каждый сантиметр вздыбленной плоти, а потом обратно, и снова — вперёд. И снова. Ритм был чужим, ритм был отцовским, но направленным по собственной просьбе. Драко благодарно уронил лоб на плечо Люциуса, вцепляясь в обивку, и застонал. В принципе, он уже получил многим больше, чем тот единственный поцелуй, за которым он шёл сюда сквозь двухнедельный ад бессонницы, но одновременно с этим — катастрофически, мучительно меньше, чем требовало тело. У них мог бы быть настоящий секс? Вполне. Но теперь, когда тело поддалось и расслабилось, перестав тратить силы на сопротивление, яйца поджались до судороги, сигнализируя: «Вот-вот». Гедонист до мозга костей, Драко не собирался ничего оттягивать. Он хотел кончить здесь и сейчас, разбившись о колени отца, наплевав, как это будет выглядеть со стороны. — Сильнее, — задыхаясь, пробормотал, схлопывая веки до разноцветных пятен и, ломая заданный ритм, рванулся бёдрами вперёд, ловя встречный толчок, едва не насаживаясь. — Только тише, — ладони сжались сильнее, направляя его в новое скольжение. — Маму не разбудить? — Маму не разбудить, — сквозь зубы. Драко тупо кивнул, закусывая его рубашку и топя в ней очередной стон. Он не понимал, почему не было противно. Почему мысль о матери — она ведь была где-то здесь, в Мэноре, возможно, этажом выше, возможно, прямо за стеной, — не обжигала стыдом, не парализовывала, не заставляла отшатнуться и бежать прочь. «Маму не разбудить» — и принял как данность; расслабился ещё пуще, ещё бесстыднее. А как же мама? Её пасьянсы в гостиной, шуршащие платья, белозубые улыбки и дамские покачивания веером? Ей было бы всё равно? Зато ему — не было. Ему — наконец-то, впервые за две недели — было хорошо. Так хорошо, что все эти вопросы гасли, не успев разгореться, тухли, как свечи на сквозняке, оставляя только одно: жар. Горячие волны поднимались от паха к вискам, густо растекаясь по телу, наводняя сознание, и Драко вязнул в них с наслаждением утопающего, который уже не боролся за жизнь. Каждый толчок — их общий, сбитый, рваный ритм — посылал новый вал от копчика к затылку, в ушах шумело, как в морской раковине, перед глазами плыло, и собственное дыхание звучало откуда-то издалека. Он потёрся щекой о плечо — шёлк намок от слюны и пота, прилип к коже, — и вдохнул. Глубоко, полной грудью, забирая в себя запах той глубины, где ещё теплилась память о том, кем он был до этого вечера. Сын. Наследник. Жених. Он хотел кончить — и он кончит. На отца, под отца — неважно, важно было только движение, трение, ритм, который он ловил бёдрами, как океанскую волну где-нибудь в Австралии: зажмурившись, доверившись, отпустив себя в свободное падение. И когда ладони Люциуса сжали его ягодицы в последний раз — крепко, до синяков, до завтрашней боли при ходьбе, — и впечатали в себя, Драко рухнул за грань, заваливаясь вперёд. Без крика. Без стона даже. Просто распахнул глаза в темноту и провалился в оглушительный оргазм, прикусывая так вовремя подставленное плечо. Так вовремя подставленное плечо. Так вовремя подставленное плечо, через которое он увидел застывшую тень посреди залитого светом проёма.