Игры, в которые играют Малфои (Малфойцест)

— Мы думали, ты спишь, — обернувшись, отец дёрнул бёдрами, давая понять: «Слезай, шоу окончено». В абсолютной тишине Нарцисса скользнула взглядом по кабинету, собирая детали: расстёгнутая рубашка сына, их спутанные волосы, влажные пятна на плече мужа; положение тел, которое даже при всём желании нельзя было интерпретировать иначе. «Надо было запереть дверь, — машинально подумал Драко, готовясь к худшему. — Или аппарировать в лондонскую квартиру. Почему решил прямо здесь?..». Он попытался отстраниться, но размякшее после оргазма тело не слушалось — покорностью могло похвастаться только минутой ранее — и, перенеся вес на ноги, всё же ухватился за подлокотник. Жар секса сменился жаром стыда. Подобные сцены часто пересказывались друзьями на манер сплетен: разлучник оказывался пойман вместе с изменником; немая сцена, выяснение отношений на повышенных тонах, последующие санкции для обоих участников, возможно, слёзы или, наоборот, настолько велико было разочарование третьей стороны, ярость с сухими глазами. Блять, как же он налажал. — Мам… Крепче перехватив стопку пергаментов, принесённых, предполагаемо, для Люциуса (ну не для него же), она моргнула. — Зашла спросить насчёт завтрашнего обеда с Гринграссами. Хотела уточнить меню, — чётким шагом по наборному паркету прошла вглубь кабинета, не удостоив обоих внимания. — Я так понимаю, в этот раз обошлось без фантов, — и подцепила газету. Поток Очищающего лизнул по паху, выпаривая из брюк остатки влаги — отец коротко кивнул, встретившись с ним взглядом, и выпрямился. На скулах ещё держался румянец, но в целом он не выглядел ни пристыженным, ни испуганным. Безупречно владеющим ситуацией. В отличие от самого Драко, предпринявшего ещё одну попытку искупиться: — Мам, я очень со- — Приведи себя в порядок, — шелест страниц, — Мне не нужен разговор в таком виде. После чего сознание наконец отмерло. Это был какой-то бред. Она должна была впасть в истерику или ретироваться, как только их увидела, чтобы через час, день, неделю в пух и прах рассориться через письма, — но стояла здесь и сейчас, возможно, гадая над вопросом в кроссворде, как ни в чём не бывало. «Может, я напился настолько, что ёбнулся в обморок, и всё это только кажется?». Впрочем, запах воска, сандала и ви́ски был слишком реален, как и холод, пробежавший по влажной от пота спине. Сглотнув пульсацию сердца, Драко деревянными пальцами поправил пряжку ремня; запахнул полы рубашки и скрестил руки на груди, точно греческая богиня с фресок, прикрывающая наготу. Что с ними было не так? Люциус не противился сексу. Нарцисса — последствиям: подняв голову, смерила странным взглядом. А лучше бы, блять, продолжала смотреть в газету. А лучше бы… — А ведь мне нравилась Астория, — отвернулась к окну, словно прочитав его мысли, разрывая зрительный контакт. — «Разочарование — это прекрасное чувство, ведь оно свидетельствует о том, что у вас были иллюзии». Хн, вспомнилось… — на фоне тёмного окна, подсвеченная лишь бликами камина, она напоминала один из портретов бабушки по молодости. Благородная бледность. Высокая шея. Кожа, нетронутая временем, натянутая на скулах так туго, что, казалось, тронь, и зазвенит. Линия подбородка, унаследованная им в более волевом варианте; и губы — точь-в-точь. Что они спрашивали? — Драко, ты гей? — …Что?.. — Гей ли ты. Это простой вопрос, Драко. «…» — Мне нравятся женщины. — Люциус — не женщина, — заметила, проведя пальцем по подоконнику, и обернулась через плечо. — Там, на столе. Я изменила закуски, потому что у леди Алены, матери твоей невесты, оказалась аллергия на морепродукты. Можешь ознакомиться с новым списком. А можешь и нет, — приосанилась. — Можешь вообще отослать им письмо, что встречи, как и всего остального, не будет. Пожалеем время Гринграссов на несбыточные мечты. — Этого больше не повторится, — процедил, надеясь искупить поступок хотя бы словами, и нашёл взглядом отца. Он вернётся в его ладони или через неделю, или никогда больше, но то будут проблемы будущих дней; что било по глазам прямо сейчас: распиная вопросами исключительно его самого, мама полностью игнорировала Люциуса. Люциус — их обоих. — Хорошо. В таком случае, всё, что я видела, я должна за-?.. — А у него ты не хочешь это спросить? — громко перебил. — Что зять скажет снохе? И не гей ли он? А что будет с тобой? Почему допрашивают только меня? Я, по-твоему, что, — взгляд на расстёгнутую рубашку, — один это устроил? Никого подставлять он не планировал, но указал на очевидное, за мгновение придумав тысячу оправданий «почему». Он был младше. Он был пьян. Он был растерянной стороной, что всё же нашла в себе силы выдавить спасительное «оттолкни», когда ещё балансировал на грани, а значит, если и был виноват (был), точно не больше, чем Люциус. Танец бёдрами понравился обоим — одинаково. Так почему спрашивали с него одного? — Люциус, — ровно позвала Нарцисса. Откинувшись на спинку кресла и заложив ладони за подголовник, отец насмешливо фыркнул. Скользнул взглядом по сыну и вернулся к жене с откровенным весельем — которое, между делом, в голове не укладывалось. Ожидать даже банального «прости», ни к чему не обязывающему, от него было слишком — но, показалось, с близкой женщиной, возможно, растерянной, возможно, глубоко обиженной или злой хотя бы немного стоило притвориться… хорошим? Частично эмпатичным. Как сделал Драко. Но нет. — В отсутствии прямых вопросов, — улыбнулся, — подсудимые обязаны молчать. Браво. Глядя вперёд, Нарцисса опёрлась ладонями о подоконник позади, бёдрами — в самый край, и уложила одну ногу на лодыжку второй. — Что и требовалось доказать, — губы ответно дрогнули. — Наверное, не буду допрашивать, интересуясь, когда это началось, кто кого убедил… Просто любопытно. Теперь это будет так: тайные рандеву в кабинетах, спальнях, загородных домах, «случайные» встречи на улице? Белле стоит положить дополнительные приборы в следующий раз, или вы предпочтёте делить одно кресло на двоих?.. — И да и нет, — на этот раз улыбнувшись шире, Люциус наклонился вперёд, движением корпуса разворачивая кресло ближе к окну; смотря снизу вверх, полубоком: — Возьмёшь грех на душу осудить? — И да и нет. Низкий смешок. — Спонтанность — если это облегчит решение, — кончиком ногтя ударил по стакану. Дзинь. — Что-то совпало, как у тебя с мистером Айманом. Настроение, ви́ски, блажь в душной комнате… Общие желания. Нужные слова в подходящий момент. Мне продолжать? Концепция незапланированных событий обширна. На что мама повела плечом, будто соглашаясь с весомостью аргумента. — Как скажешь, — и легко отклонилась, подтянув лиф ночного платья на место. — Когда в следующий раз захочешь быть спонтанным и непредсказуемым, вспомни, что у двери есть замок, а у тебя — «Колопортус». Драко замер. В голове настойчиво вздрогнуло: «Вы издеваетесь?» Сердцем тахикардически отгремело: «Я прощён?» Рот отчетливо воспроизвёл: — Мы… поговорили? — срываясь на свист. Он поверить не мог, что это всё. Поверить не мог и страшился, что это — действительно всё. Что ещё он должен был сотворить, чтобы мир вне Хогвартса наконец одёрнул его, встряхнул: «Хва-тит»? Изнасиловать? Убить? Навредить себе? Окружающим? Сжечь Мэнор дотла? Иллюзией нравственности Драко не обманывался — когда-нибудь, вот именно такой, решивший, что можно всё, а нельзя — ничего, он обязательно оступится вновь. Так уж он был устроен. И всё же пронзительный взгляд смерил его с ног до головы, задержался на расстёгнутом вороте, тяжело вздымающейся груди, — и оттаял. Не воспрепятствовал. — Раз «ты больше не будешь»… Вы взрослые люди, — с лёгким вздохом, в котором читалась скорее скука, чем недовольство, мама откинула голову. — Взрослые мужчины, которые нашли друг в друге что-то интересное, — снисходительная усмешка. — Просто я не думала, что гомосексуальная форма инцеста хоть сколько-нибудь нам близка. Всё же куда традиционнее, на мой взгляд, смотрятся кузен с кузиной, брат с сестрой, дядя с племянницей… Мать с сыном. Люциус искренне рассмеялся, накрыв губы костяшкой указательного пальца. Ему это нравилось. Очевидно: вся эта ситуация, все эти разговоры. Драко вдруг так невовремя вспомнил слова Астории о том, каким был отец в глазах остальных. Помимо очевидных черт каноничного злодея вроде жестокости, бессердечности и готовности идти по головам, существовало ведь и великое множество их граней? Непредсказуемость. Аморальность. Вседозволенность. Цинизм. Нарциссизм. Прочие —изм. Они были и у Драко. Просто почему-то, сдавленная, как в тиски, среди них неудобно ютилась ещё и совесть. — Бунт против авторитета отца через постель его жены? Не наша история. Сравнение вариантов, взвешивание сюжетов, гадание о мотивах. Скучающая мать, позёвывающая в ладонь: «Разнополый секс привычнее», развлекающийся отец, подначивающий: «Мы на голову выше»… Сытый смех, упавший на благодатную почву, сдетонировал вспышкой решительности настолько неожиданно, что Драко даже не успел сказать себе «нет», а Нарцисса — не успела вдохнуть. В два неровных шага он преодолел расстояние до окна, с силой запустил пальцы в зафиксированную шпильками причёску, хватая её за волосы у самого затылка, и дёрнул на себя, — глядя при этом только на отца. Шпильки со звоном посыпались на паркет под отзвук протестующего мычания и влажного раскрытия губ. Вспышкой пронеслось, что это была совсем другая анатомия рта, нежели полчаса назад. Более узкий, ускользающий от прямого контакта язык. Тысячи демонов взбрыкнулось: «Скажите, что так нельзя. Дайте хоть одну причину не пойти дальше», когда её затылок неестественной тяжестью лёг на ладонь. У отца он был твёрдым, угловатым, с рельефом затылочного бугра, о который можно было разбить губы. У матери — округлый, податливый, под которым прощупывались швы черепных пластин. Уложился в хват и прокатился до основания шеи, как влитой. Она не сопротивлялась? Или сопротивлялась, но так слабо, что не заметил?.. Лицо затопило запахом белых лилий и пудры. Язык облизал чужой по касательной. Единственное, что Драко трезво осознавал — насколько нетрезв был на самом деле. Он всё ещё целовался. Держал за волосы; немигающе смотрел на отца, ощущая сухость в роговице в отсутствии моргания, а отец всё так же смотрел в ответ, мерно поглаживая пряди хвоста, ластившегося по плечу, с удовлетворением собственника, наблюдающего, как одна его собственность взаимодействовала с другой. Мышцы промежности, что сокращались ничтожное количество минут назад, изливаясь, сжались снова, но иначе: сухо, болезненно, без надежды на разрядку. Ещё не до конца опавший, ноющий от оргазма член дёрнулся, наливаясь кровью против воли. Он целовал мать, а возбуждался на отца; или целовал мать для отца, или отца — через мать? Граница истончилась и лопнула. В губах напротив угадывались сразу оба; Драко уже не различал разницы, когда за плечом губы дрогнули в беззвучном: «Продолжай», и, блять, продолжил, углубляя поцелуй на манер погружения в тёмные воды, не зная дна. Скользнул вперёд, размыкая податливость… И в тот же миг сладковатый, с терпким эхом кофе и мятной пастилки вкус во рту вдруг обрёл биографию. Нёбо обожгло воспоминанием: детство, лихорадка, ложка с лекарством, и тот же язык, те же губы, уговаривающие: «Открой рот, мой хороший, надо полечиться»… Вкус арабики обернулся сладковато-солоноватым — молока. Вкус во рту имел принадлежность — «мама». Влажность слизистой принадлежала женщине, чьё тело служило ему первой колыбелью. Сердце разогнало кровь в два направления сразу: в пах, где пульсировало эхо отцовского взгляда, и вверх, к коре головного мозга, где формировалась паника. Два потока столкнулись в районе гортани. Диафрагма спазмировалась, как от удара под дых, пищевод сжался в обратной перистальтике, подкатывая комом самоотвращения, и Драко едва не разомкнул рот в порыве тотчас опорожнить желудок. Сдержался чудом, блокируя рвотный рефлекс на полпути, отчего глаза наполнились блеском — не слёз, нет, физиологической реакции на борьбу организма с хозяином. Челюсть поплыла вниз, готовясь разомкнуться и махом освободиться от мерзости прикосновения. Какое же чудовище. — … — отпрянул в сторону так же резко, как и напал, почти отталкивая Нарциссу; между ними натянулась и лопнула нить слюны. — А это?.. — вопрос, ради которого всё затевалось, вдруг потерял смысл. — Это тоже нормально?.. — полушёпотом. Нарцисса молча коснулась растерзанных губ и перевела взгляд на мужа. В серой радужке — вопрос, в ответном взгляде — что-то, что заставило её глубоко нахмуриться; безмолвный диалог, длившийся секунду, вместил в себя больше, чем иные супруги проговаривали за всю жизнь. Глаза снова встретились. — Это было излишне, — произнесла спокойно. Да. Даже сквозь хмельной полубред и пульсацию в висках, пока тыльная сторона ладони остервенело вытирала губы, а воспалённый взгляд метался по комнате, до Драко дошло: на этот раз — перегнул. Однозначно. Но вот — свободный вдох полной грудью. Минута вне поцелуя. Пауза. Кислород хлынул в альвеолы, покалывая иголочками, диафрагма опустилась. На губах остыл след прикосновения; вкус молока притупился, становясь послевкусием на фоне терпкости, и то, что секунду назад ощущалось падением в бездну, теперь (алкоголь — лучший Обливейт) виделось неловким эпизодом, случившийся словно не с ним, а с кем-то третьим. Тем дураком. Каким-то. Опосредованным. «Было и было, — услужливо шепнуло, — закончилось же». Если подумать, с тем же успехом он мог целовать Нарциссу в качестве ёбанного фанта у Лестрейнджей. Если бы шкатулка распорядилась. Если бы сели они по-другому. Если бы фант был написан иначе. — Прости. Неудачная фраза; отец так не говорил; но мама проглотила, не прожевав. Пряди, освобождённые от шпилек, рассыпались по плечам, делая её моложе и одновременно уязвимее. Она молча обошла его, ступая по серебру украшений, и остановилась у стойки с декантером. Послышался плеск вина о стекло — опустилась в кресло напротив, покачивая бокалом меж пальцев. — Вообще-то я собиралась уходить… — Дверь не заперта, — вежливо напомнил отец. — …Но переосмыслила мотивацию Драко делать то, что он делал, и передумала. Я останусь. Вы тоже, — сбросив туфли, повела босой ступнёй по лодыжке, разглядывая педикюр, — чтобы компенсировать весь этот… — глубокий вздох. — Я вдруг поняла, что за изобретательный адюльтер у нас получился. Я, мой муж, мой сын. И бедная Астория, которой очевидно морочат голову, выдаваемое желаемое за действительное, — горло дёрнулось в такт глотку. — Фиктивная помолвка. Разбитое сердце. Аморальщина. Напрасные надежды. Сколько неприятных открытий за раз. Да. Да. Да. И да. Но что имелось в виду под так называемой «компенсацией»?.. Шея затекла от неудобного полуразворота — он по-прежнему стоял там, где его оставила вспышка импульса: в двух шагах от окна, в трёх от матери, в четырёх от отца. Треугольник — самая устойчивая фигура в геометрии, но в жизни?.. Чему-то усмехнувшись, Нарцисса вдруг наклонилась к столу и подтянула к себе одну из золотых рамок ближе; если приглядеться — старое семейное колдофото: она, в изумрудном, Люциус с понитейлом и мальчишечьей улыбкой, Драко — долговязый подросток с надменным прищуром. Снимок двигался по кругу: силуэты улыбались, поправляли волосы, переглядывались. — Я давно не обращаю внимание на увлечения Люциуса на стороне, потому что таковы условия нашей сделки. Знали и я, и он, на что шли, когда подписывали брачный контракт. Но ты, — поняла глаза, — столько раз говоривший, что хочешь «нормальную» жизнь — и? Добровольно, теперь вижу, и без особого сожаления. Влез в ту же клоаку, хотя помолвлен с той, кто искренне тебя любит. Какого… дементора, Драко? Я никогда не требовала от тебя целомудрия, но, как выяснилось, предполагала наличие неких… принципов? Например: помолвка — не просто какое-то слово, а, прежде всего, обязательство перед другим человеком. И его чувствами. Драко фыркнул. — Хорошо, что у тебя есть какие-то благостные ожидания на мой счёт, но… — отчего-то Нарцисса всё ещё видела в нём заблудшего ягнёнка, а он — всё ещё не мог убедить вслух об обратном, боясь разочаровать ту версию себя, что на задворках надеялась стать этой «нормальной». Однажды. Может, не сегодня, но завтра?.. — по меньшей мере странно, окажись я другим, учитывая, кто меня воспитывал. Должны же быть поправки на реальность? Что я вижу вокруг себя и как это впитываю? — вздохнул, запахивая рубашку покрепче. — Никто не мешает мне изменить выбор. Помолвка — не приговор. Их постоянно разрывают. — И кого ты тогда выберешь? — усмехнулась. — Отца? — … Ответ был избыточен. — Драко, это как раз то, о чём стоило думать до того, как распускать руки, — Нарцисса наконец отпустила колдофото; рамка со стуком легла на стол. — Когда доходит до кровосмесительных связей, мы обычно делаем это с умом — с разнополыми и свободными родственниками. В этом логика выживания: пара кузенов может продлить род и жить себе счастливо. А на что надеешься ты? Отец — женат. Сам — тоже одной ногой. Круговорот измен? — Нарси, ради Мерлина, — Люциус закатил глаза, — как мать ты имеешь право голоса, но давай без этого пафоса. И двуличности. За порогом Мэнора никому из нас нет дела до брака, особенно — твоему женатому Маркусу Кингсли. Вот уж кто точно плевать хотел на… Как ты сказала? «Круговорот измен». — Хн, — укоризненно скривилась. — Встречи с Маркусом всегда были на нейтральной территории, не у тебя под носом, и не ставили под удар ничью связь с чистокровной наследницей. Которая, в силу юности, возможно, наивна. И не включали в себя сына. Видишь разницу, Люциус, или мне нарисовать схему? Я не хочу, чтобы какие-то бесперспективные желания вынуждали Драко прятаться за юбкой, бегая тайком к тебе. — Я же сказал, этого больше не повторится, — бросил глухо. — Не смеши. Повторится. Я же вижу, — обычно спокойные серо-голубые глаза затемнились до чёрного. — Ты не понимаешь, да? Ты думаешь, я злюсь из-за себя. Из-за того, что вы за моей спиной, что Люциус опять, что семейные устои и прочая чушь, которой козыряют на приёмах, но я злюсь из-за тебя. На твою голову, которую ты кидаешь на ту же плаху, на которую я положила свою. Она может длиться не жизнь, быть «блажью», временным помешательством, но даже однократное повторение — шаг прочь от нормальной жизни. — А что, в сущности, есть «нормальность»?.. — Люциус коснулся затылком кресла, глядя в потолок. — Если бы всем Блэкам в своё время так промывали мозги, не родилась бы ни ты, ни Белла, ни Драко в частности, я так скажу, — улыбнулся. — Всё же надо понимать, он — не чистовик, на который ты переписываешь нашу жизнь, исправляя ошибки, а живой человек с головой на плечах, которая работает не в пример лучше, чем ты готова признать. «Я бы хотела, чтобы…», — пропел, пародируя. — «Лучше» — это обязательно «по-другому»? На дворе едва ли не первая мирная пятилетка после кризиса и дрязг Министерства, а у него, — мягко взглянул на Драко, — на шее уже висит обязательство перед девчонкой Гринграсс. Позволь человеку порезвиться так, как хочется. И сколько хочется. Он ещё молод. А Астория… В конце концов, мы не обязаны думать за других. — О, — отозвалась Нарцисса. Всего один звук, но в нём уместились и оценка услышанного, и выводы, и точка невозврата. Лицо застыло на манер остывающего воска, что из молочной полупрозрачности превратился в глухой мат. — Раз считаете, Мэнор — бордель для спонтанных девиаций, одного «прости», — перевела взгляд на Драко, — тут явно недостаточно. Прощение — это процесс. Следовательно… Сейчас и до тех пор, пока я не сочту урок усвоенным, а прощение — заслуженным, ваша спонтанность будет регламентирована. М? — сложила руки на груди. — Если хоть один посчитает, что это унизительно, вспомните, что я чувствовала, открывая дверь. Наказание должно соответствовать преступлению. Вы ведь преступники. Клятвопреступники, если угодно. О. О. Драко слышал об этой практике, — возможно, от Забини, вечно коллекционировавшего скабрёзные истории чистокровных, или вычитал сам в трактате о нравах предков — «вечера покаяния». Супругов, забывших о брачных клятвах, выставляли перед самым узким кругом, иногда только перед пострадавшей стороной, иногда перед семьёй, и заставляли… исполнять супружеский долг наоборот. Вариации зависели от фантазии оскорблённых и тяжести проступка, но так или иначе смысл был неизменен: лишить нарушителей добровольности, довесив стыда и раскаяния. Традиция отдавала средневековой дикостью, пережитком тёмных веков. Но, оказалось, дикость эта никуда не делась со временем. — Ты всегда можешь сделать вид, что ничего не видела, — произнёс Люциус с интонацией, далёкой от просьбы; как старую шутку, доставшейся им по наследству от десятков таких же ситуаций: менее пикантных, но столь же неудобных. — Как обычно. — Могла бы, — поправила. — А ещё могла бы собрать вещи, аппарировать в Лондон и нанять лучшего солиситора по бракоразводным процессам, как и любая другая женщина на моём месте. — Или сказать: «Не делайте так больше». — Чего ради? Стоит мне отвернуться, Драко — приехать, а тебе — сделать вид, что занят бумагами, и вы снова окажетесь аккурат в том же положении. Запретный плод; разобьётесь в лепёшку, пока не сорвёте, — мотнула головой. — Нет. Вы повели себя как беспринципные скоты, вот и компенсируйте моё недовольство соответствующе. — Тогда позволь прояснить момент, чтобы не возникло семантических разногласий, — голос стал на тон ниже. — Правильно ли я интерпретирую твою внезапную… директиву: заставить трахаться, — выделил нарочито, — по часам, дабы искупить вину за то, что трахались без разрешения? — глаза опасно сверкнули. — Мы ведь думаем об одном и том же? С каких пор оскорблённая добродетель лечится созерцанием того, что её оскорбило? — Мне глубоко неинтересно смотреть на вас и тем более детально рассматривать, — брезгливо отмахнулась, — я просто хочу, чтобы отныне вы действовали исключительно так, как скажу я. Мало ли что я придумаю в процессе вашего… искупления? Мало ли какие условия мне захочется выставить, и что именно вам придётся сделать по команде? — выгнула бровь. — Докажите, вы именно такие, какими я вас, к своему стыду, не считала, и тема закроется сама собой, — зафиксировала взгляд на Драко. — Может, переступив ещё с десяток приличий, вас самих начнёт воротить. — Как-то так Сэмюэль Блэк и отучивал Сириуса курить, полагаю, — усмехнулся Люциус, кончиками пальцев ведя дугу по столешнице. …«Отучить». «Наказать». «Вы ненормальные» — но он уже понял, что нормальных в этой семье не водилось ни-ког-да. Древо семьи Малфоев-Блэков росло не вширь, но вглубь, сплетая ветви в удушающие узлы, и каждый, кто носил эти фамилии, рано или поздно обнаруживал себя завязанным в один из них. «Вы чудовища» — но он и сам был таким же. Та же кровь, та же кость, та же сталь, которую ковали поколениями. Чудовище не могло осудить чудовище. «Я не могу» — но он мог. Уже мог. Уже переступил, уже попробовал, уже насадил себя на это желание, как на вертел. Три хищника. Одна клетка. Может, рассеянно подумал, ему и правда нужен был «этот», под надзирательством, секс — как рвотное зелье, которое выписывали при отравлении; нож, вырезающий испорченную сердцевину из яблока, чтобы спасти хотя бы мякоть. Тогда он сможет проснуться на следующее утро и впервые за долгое время не думать об отце. Встанет, оденется, выпьет кофе, подойдёт к Астории и будет с ней по-настоящему, не пряча за пазухой грязную тайну. Мысль: «Что, если не поможет?» упорно отогналась прочь. Он должен был попробовать. Рассудком руководили три вещи: а) возбуждение, б) опьянение, в) цепкая надежда; вера в лучшее — якобы ситуация была ещё не убийственно безнадёжна, безумный рецепт Н.Блэк мог потенциально сработать, а вероятность проснуться наутро исцелённым при любом раскладе была многим лучше, чем отсутствие такой вероятности вовсе. Тройственный союз взвесил всё, что сказала Нарцисса, — и дал зелёный свет. В мире наверняка существовал паттерн последовательных действий, который бы вернул его психику к прежним настройкам. Может быть, этот. — Что ты хочешь… увидеть? Мама ободряюще улыбнулась. — Для начала, — указала подбородком на Люциуса, — всё, что я пропустила. Шаг. Три шага. Колени упёрлись в край кресла, и снова — лицом к лицу. Он уже был здесь: у кадыка оставил след языком, зубами под подбородком, на выступающей из-под ворота ключице — ладонью. Ощущение сродни возвращению в комнату, где он только что «был», и обнаружению, что всё ещё «находился» — в смятой подушке, отодвинутом кресле, запахе, который не успел толком выветриться. Родинка под правым глазом, микроскопическая, почти невидимая, но Драко уже знал её вкус. Исчезла нужда в первых шагах и широких жестах; без предисловий обстоятельство позволило им продолжить незаконченный разговор. Что бы ни происходило в этой комнате, они делили одно преступление на двоих, а значит — делили и наказание. — Ближе, — распорядилась Нарцисса. — Не укусит же. «Сейчас — да. А по команде?..» Люциус хмыкнул, и грудной звук вибрацией отозвался в солнечном сплетении; колени слегка раздвинулись, приглашая: «Садись». Прикрыв глаза, Драко повторил предыдущую позу. Оседлание жеребца, как на конной прогулке, разве что ногу задирать было невысоко — мышцы помнили, тело помнило; тело помнило и начинало возбуждаться. Уверенные пальцы тотчас скользнули вниз по спине, оглаживая его поясницу и успокаивая взвинченные мышцы. Он бы начал двигать бёдрами, чтобы облегчить давление в паху, однако — наказание: — Нет, — донеслось, — не так. Люциус, убери, — отчего отец замер и неохотно и подчинился; ладони соскользнули на подлокотники. — Хорошо. Драко, расстегни его рубашку. Мед-лен-но. Мерлин, как всё это нервировало. Первая пуговица поддалась не сразу — заплутала в петле, закружилась, синхронизируясь с тихим смешком отца. «Торопишься. А тебя просили не торопиться». В горле — ком злости пополам с возбуждением: это не он торопился, это руки его предавали; это дыхание сбилось само. Но со второй уже вышло полегче. С третьей — в разы. К тому моменту, как последняя вышла из плена, дыхание Люциуса стало глубже. Сам Драко еле-еле ловил кислород сквозь трепещущие крылья носа, боясь дышать ртом. Казалось, откроет — и скажет что-нибудь дикое. — Разведи. Потянул ткань в стороны. Под рубашкой обнаружилась бледная кожа, наискось перечёркнутая шрамом, полученным ещё во время обучения. Соски темнели двумя тугими точками; от прохлады кабинета или от возбуждения, не знал, но были поджаты, собраны в плотные бусины, окружённые бледно-розовыми ареолами. Хорошо. Он впервые видел грудь отца так — не фрагментом, в распахнутом вороте домашней рубашки или небрежно запахнутом халате, а целиком, беззащитную под ладонями. Ниже — рельеф мышц, проступающий без напряжения. Сухая сила человека, который не стремился демонстрировать физическую мощь, но поддерживал форму с дисциплиной аристократа. Ещё ниже — линия платиновых волос, светлее, чем на голове, что начиналась от пупка и убегала вниз под пояс брюк блядской дорожкой, на которой Драко залип. Так близко он и правда был впервые. Так близко — это когда можно было пересчитать родинки на рёбрах. Вычленить геометрию оттенков кожи, как мозаику (где-то она была чуть темнее, где светлее; издержки загара или особенность меланина). Движение мускулов при дыхании. Так близко — когда запах сандала и ви́ски уже не различался, потому что смешался с собственным. …Люциус снова перехватил его взгляд, и на этот раз сосредоточенно вгляделся в серую бездну. Едва заметно, на какой-то миллиметр и долю вдоха — развёл колени шире. — Теперь сними, — как сквозь толщу воды. Приказ Нарциссы не совпал с действиями отца, но Драко подчинился. Всё-таки это было ёбанное наказание. Хло́пок скользнул с плеч, упал на спинку кресла и не проехался ниже, зацепившись за ворсинки бархата. Отец мстительно поёрзал, будто устраивался удобнее, и в процессе раз-два вскинул бёдра. Драко сцепил зубы; беззвучно выдохнул в сомкнутые губы. Блять, это трение… — Надеюсь, — тихо шепнули, — ты получаешь удовольствие. Фраза была адресована ему, но отозвалась вслух отчего-то Нарцисса (возможно, потому что сам он не отмер вовремя и вообще не подавал признаков жизни, кроме механических движений по команде): — Пока не решила, — поднявшись, она вдруг обошла кресло по дуге, остановилась за его спиной и положила ладони на спину. Холодная кожа обожгла его, горячую, как от лихорадки. — Хм. — Что-то не так? — пробормотал, не отводя загипнотизированного взгляда. — Расслабься. Как будто это было так просто, особенно когда пальцы настойчиво впились в «трапеции», разминая узлы, о существовании которых он даже не подозревал, пока не нащупали первый — отчего дёрнулся. Руки покрылись мурашками. Костяшки очертили линии вдоль позвоночника, по основанию шеи и до выступа лопаток, собирая напряжение в тугие жгуты, а затем выжимая их, точно тряпку. — Стресс — в плечах, — заметила мама. — Все Малфои носят стресс именно здесь. Так говорит мой кинезиолог. И перешла к дельтовидным мышцам, обнажая нужный участок для работы. Драко поёжился. Это было необычное, но забавное ощущение — будто на выставке чистокровных жеребцов его готовили к демонстрации перед потенциальным покупателем. Размять. Успокоить. Привести мышцы в тонус, дыхание — в норму. Сделать так, чтобы каждая линия тела смотрелась выигрышно в свете камина, шкура блестела. Чтобы зритель остался доволен товаром. И — о — он был. Сидел прямо перед ним, поигрывая желваками. В этот момент Нарцисса надавила на точку между лопаток, и Драко непроизвольно выгнул спину, подаваясь грудью прямо навстречу горячему взгляду. Губы сложились в беззвучном: «Хорош», которое мама не разглядела. — Лучше? От возбуждения потряхивало. Драко качнулся назад, стараясь не думать, как они, должно быть, выглядели со стороны: массирующая ему спину Нарцисса, пожирающий его глазами отец, и он, посредине, как в бутерброде. Со стояком. — Лучше. Но правдивее было бы: «Безнадёжнее». «Отчаяннее». «Ближе к тому, чтобы сорваться». Нарцисса удовлетворённо хмыкнула, легонько сжав его бицепс, — финальный штрих, последний оценивающий жест, — обошла кресло, вернулась на место у стола, подбирая бокал, и бросила: — Можешь продолжать, — сделав глоток. — Теперь брюки. Ага. Брюки. Эта такая форма одежды, прикрывающая ноги, бёдра и нижнее бельё. Драко вздохнул. Пряжка. Щелчок. Ремень — из петель. Пуговица. Ширинка. Он потянул плотный материй вниз, но приглашающе разведённые бёдра мешали стянуть до конца. Откинувшись на спинку и наблюдая за его мучениями из-под ресниц, отец не помогал. «Конечно, — сил на мысленные препинания ещё хватало, — давай, свали всё на меня. Играйся дальше». Драко приподнялся на коленях, чтобы освободить пространство для манёвра, и упёрся одной рукой в подлокотник; пах потёрся о колено, отзываясь вкусным прострелом внизу живота. Ёбанное изголодавшиеся непонятно по чему тело, у которого секса было хоть отбавляй, жадно ластилось навстречу — вопреки, — требуя ещё. Упрашивая. Осторожно вымаливая немного вольности даже сейчас. — Ты слишком осторожничаешь, — заметила Нарцисса из-за плеча. — Уверяю, он не сломается. Поактивнее. Плюнув на приличия — какие, блять, приличия, когда же он прекратит выдумывать, — Драко наконец зацепил резинку его белья вместе с поясом брюк и резким движением, цепляя за выступы тазовых костей, так соблазнительно вытянувшись в полураспластанной позе, разом стянул до бёдер. Бам. В одну длинную секунду вместился короткий миг — свет упал на растянувшийся пресс — напряглись мышцы под кожей — милостиво приподнявшийся на локтях, Люциус за пару лёгких толчков сбросил брюки у подножия кресла и скрестил лодыжки. На этот раз полностью обнажённый. Насколько же теперь они были… близки? Насколько же… неотвратимы?.. Мерлин. Первым порывом было зажмуриться, отвернуться, спрятаться в ладони.В одежде всё ощущалось иначе. Теперь её не осталось. И все волоски, квадратные сантиметры неприкрытой кожи, капли пота и смазки нараспев раздавали по нервам: «Смотри». …Он унаследовал у отца самое лучшее. На расстоянии вытянутой руки — с толстой веной, проступившей по всей длине, крепкий член, в возбуждённом состоянии достающий почти до пупка. Форма. Тяжесть. Обрезанная головка, темнее основания, с блеском смазки у самой расщелины. Блять… Да что же… Драко не понаслышке знал, как она выглядела в момент разрядки, потому что такую же десятки, сотни, тысячи раз видел до этого. В душе, в постели, в кулаке перед сном и между чужих ладоней во время прелюдий. Словить реминисценцию такого уровня было всё равно что узнать своё лицо в чужом отражении. Так странно. Сантиметров 20, 22?.. Так странно. Так… странно. Драко поднял глаза; на этот раз не планировал озвучивать очевидное, но всё же рот распахнул — слова вышли сухими, как песок: — Похожи. По случайности дыхание коснулось головки. Член напротив тяжело дёрнулся, и собственный зеркально отозвался под ремнём — потребностью, которую Драко ненавидел в себе настолько же, насколько жаждал её удовлетворения. Наверное, это был защитный механизм рассудка: за какое-то неопределённое, но бесспорно крошечное количество времени, Люциус перестал видеться ему отцом, став просто невероятно красивым мужчиной, на него похожим. Расхристанный на кожаном кресле, обнажённый ниже пояса, с раскинутыми ногами и призывно приподнятым членом… Воспринимать его как родителя в такой позе было невозможно. Горячий, опытный, опасно желанный — и тот факт, что у него были глаза Люциуса, волосы Люциуса, голос Люциуса, вдруг перестал иметь хоть какое-либо значение. Насколько легко было обмануться сейчас? Настолько. — …Вы же не вчера узнали о существовании друг друга. Двадцать с лишним лет за одним столом, под одной крышей… Откуда эта химия?.. — долгая пауза. — По-моему, ты заигрался. Раздевайся сам. Если будет спокойнее, я отвернусь. — Нет, — выдохнул Драко, сам не зная, чему адресует отказ. Он поднялся с колен. Ноги затекли, мышцы бёдер свело короткой судорогой — пришлось опереться о подлокотник, пережидая, пока кровь побежит быстрее. Люциус наблюдал за ним с… чем-то во взгляде, что не получилось расшифровать до конца, да он и не пытался — слишком занят был своими руками, которые наконец добрались до пуговицы на брюках. Без грации и показной медлительности, молча сбросил одежду, как змея — кожу, стараясь не думать о том, что был окружён наблюдателями. Рубашка, и без того болтавшаяся на плечах, полетела на пол первой, за ней — брюки: ремень, пуговица, ширинка; ткань заскользила по бёдрам, и Драко пришлось наклониться, чтобы стянуть штанины с лодыжек. Вот. Осталось только бельё, натянутое на стояке так, что очертания головки проступали сквозь ткань. Он замер на секунду, схватившись за резинку большими пальцами, и поднял глаза на отца. Люциус по-прежнему наблюдал. Со вздохом стянул боксеры. Освобождённый член тотчас качнулся вверх, ударившись о низ живота с влажным шлепком. Он знал, что хорошо сложён. Его тело — результат многолетних тренировок и генетической лотереи, в которой он, несомненно, выиграл. Стесняться было нечего. Только стоять нагим перед отцом Люциусом, который не видел его таким ни-когд-да, не считая младенчества и тех лет, когда Драко ещё купали с помощью домовиков — иное. А когда они оба были такими… Люциус, казалось, думал о том же. — Подойди, пожалуйста. Он даже не пытался обернуться; шёл спиной, становясь дальше от мужчины перед собой и ближе к голосу матери. — М? — Взгляни, — она аккуратно подхватила его за основание шеи, стоило и остановила. — Это Люциус Малфой, как он есть. Даже когда сидит безоружный, якобы подчиняясь мне, тебе, ждёт, что всё пойдёт по его сценарию, — Люциус приподнял бровь: «Продолжай, дорогая, я слушаю», — но я так не хочу, — шёпот обжёг ухо. — Я хочу, чтобы главным был ты. — Главным. Кадык дёрнулся, проталкивая слюну. — Глав-ным. Он думает, что управляет миром, и миру это, в общем-то, нравится, но иногда, — покосилась на мужа, и тот склонил голову, будто признавая правоту, — к нему стоит прийти не для того, чтобы отдать себя, а чтобы взять его самого. Поставить условия. Получить кусочек власти, которой он так не привык делиться, — палец скользнул ниже по яремной впадине, и замер в центре груди над бешено колотящимся сердцем. — Возьми этот кусочек, Драко. Потребовалась пара ударов клапана и сотня миллилитров крови, чтобы насытить кислородом мозг, и смысл сказанного дошёл до адресатов. Ноздри Люциуса расширились, глаза — сузились; пальцы, до того расслабленно лежавшие на подлокотнике, царапнули обивку. О, так выглядело недовольство? Однако, поймав дикий взгляд Драко, он быстро справился с собой, как ни в чём не бывало, растягивая губы в подобии ухмылки, и демонстративно развёл руки. Жест обозначил: «Вот он я. Делайте, что хотите». Но глаза спорили — всполохами гнева в арьергарде, на самом дне чёрного зрачка. Нарцисса за спиной тихо фыркнула, и, требовательно уложив ладонь на поясницу, подтолкнула вперёд. — Иди. Сам разберёшься, что делать. Люциус вскинул подбородок, наблюдая за приближением Драко; занимая положение между разведённых коленей, Драко — за Люциусом в ответ, не в силах сдержать улыбки. Нахальной и до неприличия довольной. В голову ударило, точно плеснули огневиски, чистоганом, прямо в позвоночный столб, и рассудок сорвало в штопор. Мир сузился до туннеля, по краям которого заплясали чёрные мушки, а в центре, как в фокусе монокуляра — Люциус. Больше Драко не хотелось ни думать, ни анализировать, ни искать себе оправданий. Внизу живота скрутило волной, предшествующей оргазму, но гораздо глубже и без привязки к семяизвержению. Кожу на головке заломило от прилива крови; в промежности размашисто запульсировало в такт сердцу, отдаваясь в корнях зубов и кончиках пальцев. — Ну здравствуй, — прошептал, опуская свободную руку на напряжённый живот перед собой и медленно, с нажимом, ведя ладонь вниз. «Р-р-р-р-р». — Ну привет, — рассеянно отозвался Люциус, следя за его движениями. В голове: наступить, нависнуть, надавить. Большой палец лёг в ложбинку над ключицей, приласкивая; одно из колен задело сидение; яйца спаялись с низом живота, и, нагнись Драко ещё сильнее, мошонкой коснулся бы такого же истекающего члена. «Модифицированная миссионерская?» Он охереть как обожал эту позу. В ней партнёр прогибался, запрокидывая голову, расширяя-сужая-расширяя зрачки в ожидании действий и пальцами впиваясь в плечи, не в силах ни остановить, ни ускорить — только держаться. С девушками это работало безотказно. Глядя на Люциуса, прижатого к креслу ладонью, Драко предчувствовал то же — сработает и сейчас. Упёрся свободной рукой в спинку над его плечом, наклонился ниже, почти вплотную, касаясь грудью груди; тихо уточнил: — Первый раз будешь снизу? И, подумав: «Бля, это был очень наглый вопрос», сократил последние сантиметры, врываясь в горячий рот и целуя. Привычно за этот день язык скользнул по нижней губе, облизал и проник глубже; Люциус сначала напрягся (также привычно) удерживая его рукой за запястье, но по итогу сдался без боя. Дуга Купидона прижалась к такой же и смялась под страстным напором. Где-то в глубине черепа отдалась мысль о том, что у них была одна форма рта на двоих: у него — и этого прекрасного мужчины. — М-м. — М-м, — завторили снизу. Стонать — удел женщин; настоящий мужчина, считалось, сдержит всхлип за сжатыми зубами при любых условиях. Но то, что срывалось с губ Люциуса… Сухие, почти безголосые выдохи, похожие на шипение пара из перегретого котла, и такие же — вдохи дефицитного воздуха через нос. Плотные. Хриплые. Вибрирующий от силы и сдерживаемой ярости, которые — объективно — заводили как ничто и никогда прежде. Зажмурившись и впившись зубами в шею, Драко накрыл его горло ладонью, впитывая вибрацию. Ощущение — будто держал руку на раскалённом стволе орудия сразу после выстрела. Настолько разъёбывало. Он мог бы кончить от одних только этих звуков. Без стимуляции и прикосновений; просто слушая, как размеренное дыхание Люциуса Малфоя превращается в шторм. Но хотел большего. Ебать, как же он хотел большего. Алкоголь. Его запах. Соприкосновение голых тел. Обстановка. Драйв. Возбуждение. Мурашки в паху. Влажная от пота прядь чёлки перед ресницами. Скользящая на кончиках пальцев кожа. Его запах. Его запах. Его запах. «Да почему, — внутренне заскулил, — так ведёт?» Но моментом действительно вело и перекручивало: лица расцепились, горячий синхронный вздох лизнул по губам, носы соприкоснулись переносица к переносице, кисть легла плашмя на солнечное сплетение и заскользила ниже по напряжённому животу. Драко смотрел прямо в расширенные зрачки напротив, невольно отмечая светлую кайму вокруг радужки и рисунок ресниц у внешнего уголка. Поднёс ладонь к губам, не разрывая зрительного контакта, и, скользнув языком по аккурат по линиям Судьбы и Серда, сплюнул, неотрывно глядя в две чёрные точки. Слюна растеклась по пальцам тёплой дорожкой. — Тщ-щ, — непонятно, кого успокаивая (больше, конечно, себя), шепнул и опустил руку, окружая собой то, что так умоляло сдаться. Люциус даже не моргнул. Только зрачки расширились, съедая радужку, когда мокрая ладонь сомкнулась вокруг основания; только подбородок приподнялся выше. Яростная выдержка и намеренное нежелание закрыть, блять, глаза взвинтили до безумия. Цокнув, Драко проехался кулаком по стволу сразу в темпе, выкручивая запястье под углом, и заскользил с варварским упором. — Не закрывайся, — теперь это было делом принципа. Взгляд под ним насмешливо ответил: «Я и не собирался». Разумеется. Он загнанно усмехнулся в ответ. С девушками было иначе — требовалась почти ювелирная осторожность, мягкость подушечек и постоянная сверка с реакциями, когда пальцы входили в киску. С этим же членом Драко обращался со знанием дела. Без лишних сантиментов. Грубо и хлёстко, меряя чужую анатомию по собственной, без слов понимая, что Люциус, как и он, презирал чистоплюйство в постели. Этот мужчина любил жёстче. Ему нужен был сильный, уверенный захват, граничащий с болью, плотное трение, от которого кожа натягивалась, и хрусткий ритм. Драко врубился в этот темп. Смазанная слюной и предэякулятом ладонь заходила вверх-вниз умопомрачительно быстро, раздаваясь в кабинете шлепками. Подбитой парами огневиски, в голове искрой пронеслось: «Так это делала мама? Любовницы?», обожгло и тут же трансформировалась в намерение. Драко хотел быть лучше всех вместе взятых. Незабываемее. Вот они, амбиции Слизеринского принца. В подбородок попали обжигающие толчки выдохов, и он забрал их — без остатка. — …Смазка? Или вы обходились без неё? От контраста деловитого тона и безрассудности происходящего в целом Драко едва не расхохотался, истерически, но сдержался — лишь мотнул головой, отбрасывая чёлку с глаз. Отвечать? Сейчас? Объяснять, что они ещё не трахались? И решил проигнорировать вовсе; вместо — представил, что они находились здесь совсем одни, и что не было ни дубовых панелей вокруг, ни статуэток, ни, возможно, изучающего взгляда за размахом спины. Только он и Люциус. Только этот член в руке и эти пылающие штормом глаза. Провернул в голове заклинание из арсенала искушённой молодёжи, что знала толк в анальном сексе без последствий, и прошептал, не разжимая губ: — Терпи. Никаких «буду помедленнее» и «я осторожно». Только это: колено, раздвигающее бёдра шире, ладонь, направляющая головку к растянутому входу, и резкий толчок до хлопка яиц. Может, он и рад был растянуть отверстие под собой медленно, со знанием дела, пальцами, отслеживая момент, когда выдержка Люциуса затрещит по швам, но не здесь — и не перед Нарциссой. — …Свадьбу с Асторией я бы на твоём месте всё-таки обдумала. Не потому, что гей, а потому что ни одна женщина не заслуживает быть третьей в браке, где первые двое уже… Нихуя он уже не слышал. Люциус выдохнул сквозь зубы; веки дрогнули, ресницы затрепетали, и Драко несдержанно застонал, натыкаясь на невероятно узкую стену живой мускулатуры, сжав спинку кресла перед собой. Утробный хрип, похожий на рык зверя, которому всадили нож под лопатку, ударил наотмашь животным восторгом. Тело приняло его как захватчика, сопротивляясь каждой оголённым миллиметром, делая генеральный толчок почти невыносимым. Узко. Горячо. Туго до дрожи в коленях. Обоим. Задыхаясь от того, как сильно хотел, как крепко со всех сторон сжали тугие стенки, Драко размашисто качнулся навстречу, схлопываясь бёдрами. Было слишком хорошо. Набатом гудело «Да», с размаху нокаутировало: «Ещё». Просто нереально, запредельно, ошеломляюще охуенно. Зачем он трахал женщин и требовал от них суррогат анального секса, когда мог получить такое? Люциус не отвёл глаз, даже когда Драко наклонился ниже, почти касаясь его лбом, и зашептал бессвязную смесь из ругательств, молитв и имени, которое, он никогда не думал, залитургисует в бреду экстаза. Но вдруг расширенные зрачки, показавшиеся на миг вертикальными, сфокусировались на чём-то за его плечом, — линяя рта расслабилась, приподнялась, — и не вернулись обратно. ??? За загривок куснул совершенно не вяжущийся с жаркой теснотой холодок подозрения. «Что?» — Драко демонстративно сделал глубокий толчок, хмуро поведя бёдрами до упора. А потом на грани слышимости раздались шаги. Лёгкие, аккуратные на мягком ковре; стук двери о раму; щелчок дерева, вставшего на место; едва различимый металлический скрежет ручки, проворачивающейся в замке. Он не успел осознать, что случилось после, сопоставить факты и даже обернуться, выясняя причину, когда обжигающая ладонь сомкнулась на горле, часть пальцев сжала кадык, часть — боковую поверхность шеи, пережимая кровоток, и Люциус оттащил его от себя, как щенка за шкирку. Рывок верх — кабинет смазался в кляксы цвета слоновой кости и тёмного дуба; наклон вбок — замутило. Перед глазами оказался абажур торшера с абстрактным рисунком; за него сознание зацепилось и на нём же зависло. Очнулся Драко, только когда спина ударилась о столешницу, а затылок приложило о дерево. Мерлин. Даже неважно почему и зачем. Раскинувшись на столе агнецом, он загнанно задышал через рот. В голове — одна-единственная, примитивная литания: «Дай мне кончить. Пожалуйста. Дай мне кончить». Только что он был в узком, горячем, пульсирующем раю, и вдруг — холодная пустота, неприятно обдувающая истекающий смазкой член. А тело не поняло. Тело всё ещё было там, на пике, на грани, в двух толчках от разрядки, и мышцы промежности ещё сокращались в ритме, который он задал толчками. Только теперь вхолостую. Маска спокойствия нависающего над ним Люциуса отца треснула и осыпалась тяжёлыми осколками прямо на лицо, являя пусть грань терпения, но всё-таки такую непримиримую. — Что, мама ушла? Жаль. Жаль. И — пощёчина. Хлёсткая. Обжёгшая левую скулу так, что в глазах вспыхнули белые-красные-зелёные искры; не игривый шлепок, не часть ролевой — настоящий удар. Голова мотнулась в сторону; на языке выступил металлический привкус. Драко тотчас попытался приподняться на локтях, может, спросить: «Какого хуя?», но отец небрежно толкнул его обратно, припечатывая коленом в живот, как бабочку булавкой. Лопатки заскользили по лаку, затылок стукнулся о твёрдое, и дыхание сбилось со свистом. Сейчас его трахнут — очевидно, как день. Не спрашивая. То, что Драко принял за уступку, капитуляцию и сладкое «снизу», оказалось лишь временным тактическим отступлением. — Ты ведь понимаешь, что это справедливо? — отец развёл его бёдра шире, отчего сухожилия в паху натянулись до тянущей боли. Колено переместилось под ягодицу, приподнимая таз, открывая доступ; второе упёрлось в край стола, фиксируя позицию. — Ты в меня. Я в тебя. Ветхозаветный принцип талиона: «Возмездие, равное преступлению». Аргумент Нарциссы. Хотел ли Драко быть снизу? — Я не… — начал, но слова превратились в сдавленный хрип. — Не хо- Ладонь, вдавившаяся в горло, на миг отстранилась. — Не хочешь? — Сопротивляться, — выдавил; сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось под ноющей от захвата кожей. — Я не хочу сопротивляться. Л-ладно? В целом, он смирился и принял возможность быть снизу, ещё сидя на коленях отца часом-двумя ранее и чувствуя ладони на ягодицах, — но если бы и не было в жизни того эпизода, решился бы на принимающую роль сиюминутно, даже не рефлексируя; не выстраивая в голове силлогизмы о гордости и доминировании, потому что был в двух шагах от оргазма. В двух жалких «да, да, блять, ДА» от того, чтобы расплескаться себе на живот, и — снизу, сверху, сбоку, стоя на голове, вниз лицом в подушку? Абсолютно поебать. — Ладно, — перехватили за правое колено, приподнимая его. — Ладно, — повторил и облизал пересохшие губы, чувствуя на языке соль: пота ли, слёз ли, крови ли из прокушенной после пощёчины щеки. — Давай. Делай что хочешь, — обессиленно развёл ноги шире, приглашая, — только не останавливайся. Хмыкнув, отец обхватил его член у основания, пережал, не давая кончить раньше времени, и наклонился к самому уху: — Будь хорошим мальчиком, не шевелись. «М-м» — в интервал между систолой и диастолой. Он будет охуенным мальчиком. Самым лучшим. Самым послушным, самым податливым, самым идеально-смазанным-и-раскрытым, лишь бы эта рука наконец задвигалась, а голос продолжал вибрировать у самого уха. Вероятность, что его доведут разрядки прямо сейчас, была ничтожна мала, но — подразнить? Сам бы он сделал именно так. Словно мысли были озвучены вслух: медленный, широкий, с оттяжкой обхват, заставивший головку выскользнуть из кулака почти полностью, чтобы затем — резкий, глубокий посыл вниз до самого основания, хлюпающего звука смазки и удара костяшек о лобковую кость. Раз. Дважды. Трижды. Дальнейший счёт смысла не имел. Тело превратилось в сплошной эрогенный мешок, и уже непонятно было, где заканчивался член и начиналось горло, где проходила граница между яйцами и корнем языка, между сфинктером и коленными чашечками. Всё вибрировало. Всё гудело. Всё умоляло. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Дыхание сбилось, синхронизируясь с толчками кулака: вверх — вдох, вниз — выдох; вверх-вдох; вниз-выдох. Вверх. Пожалуйста. Вдох. Вниз. Выдох. Он был охуеть как возбуждён. Так возбуждён, что перед глазами плыло. Бёдра заскользили по полировке, сбивая на пол какие-то бумаги — зашелестело, зашуршало, разлетелось белыми крыльями по кабинету. «Сейчас», — только успел подумать. И в этот момент всё прекратилось. Рука исчезла; давление пропало. Член дёрнулся в пустоте, исторгая ничтожную, не имеющую ничего общего с той лавиной, что уже начала сходить с горы, струйку предэякулята на живот. Драко шикоро распахнул глаза: нависающий над ним Люциус скалился, демонстрируя ровный ряд зубов. — Я же просил не двигаться. Драко издал нервный смешок, нетерпеливо ёрзая. — Ладно. Понял. Виноват. Исправлюсь, — скороговоркой, проглатывая окончания. — Подсказать то заклинение? — Спасибо, — глаза сверкнули, как у волка в ночном лесу, — но я люблю по-старинке. Драко увидел всё так ясно, беспощадно-детально, словно с него содрали веки. Рука отпустила его член, — кожа, лишённая давления, запела освобождением, — нервы взрывались фейерверком восстановленного кровотока, — и опустилась ниже, к промежности, указательным пальцем касаясь сжатого колечка мышц. Сухим пальцем. Совершенно сухим, горчим от естественной температуры тела, вошёл, минуя инстинктивное сопротивление. Время расслоилось, как слюда, на тончайшие пластины «сейчас», «это мгновение», «текущая секунда». — А-а-ах, — вырвалось сквозь зубы. В глазах заплясали чёрные мушки, складываясь в созвездия, которых не существовало в природе. Это было — больно. Даже с поправкой на магическую физиологию, изменённую веками инбридинга эластичность тканей, и врождённую способность чистокровных магов восстанавливаться быстрее магглов. Даже с учётом, что его тело, как и тело любого волшебника, было адаптировано к экстремальным нагрузкам, — это было больно. Одновременно с этим вторая рука снова пережала член у основания. Боль и депривация. Вторжение и блокада. Сухая кожа о сухую слизистую. Трение, эквивалентное наждаку. Двойной захват. Снизу и сверху. — Уверен, что у тебя был секс до этого? Потому что по ощущениям… — У меня был секс, — прорычал Драко. — У меня было много секса. Я трахался, как… ах, — палец внутри пошевелился, прерывая тираду, — как гиппогриф в период гона, это просто… ты… — Я. — …Насухую. — Констатируешь очевидное. Сердце отсчитало пять ударов. Шесть. Семь. — Я могу наколдовать смазку, — вырвалось кое-как сквозь вдох, — или вазелин. Или масло. У тебя в столе должно быть масло для печатей, вон в том ящике, я видел, когда ты… — Мне так нравится. — Тебе нра… — осёкся, захлебнувшись смешком на грани всхлипа. — Тебе нравится? — Именно, — Люциус склонил голову; длинные тени от ресниц растянулись до кончика носа. — Ты очень красноречив, когда возбуждён. Заметил? — Может, отпустишь? — закатив глаза, прошипел, имея в виду руку у основания. — Хотя бы?.. Палец внутри назло шевельнулся. Резкий толчок — и остановился снова. Мышцы сжались вокруг, протестуя, заметавшись между «вытолкнуть» и «впустить глубже», не в силах выбрать стратегию. Было больно. Было унизительно. Было — он ненавидел себя за это (но уже без прежней пылкости) — восхитительно. — Течёшь, — Люциус наклонился ниже, и дыхание защекотало ухо. — Лужа. На столе. От сухого пальца в заднице. Это диагноз, Драко. — Поставь диагноз, — прохрипел, — когда войдёшь. Странное это было чувство, желать наполненности. Он всегда думал о сексе более центростремительно: член — центр вселенной; рот, руки, киска партнёрши, её попка, если повезёт, — существовали ради одного солнца, и солнцем был он. Сейчас центр тяжести вселенной самостийно переполз в никогда прежде не исследованные мышцы и сухожилия, которые пульсировали с готовностью — блять, как же они были готовы — принять что-то большее, чем палец. Принять, поставить точку и наконец расслабиться. Было ли это тоже вариацией «нормы», или о нормах в их не-приличном обществе уже не говорили?.. — …Ладно, — вдруг ладонь на члене ослабила хватку. На мгновение показалось: сейчас, сейчас отец сжалится, сейчас… — Оближи. Перед лицом оказались три пальца. — Что? — Оближи, — повторил. — Ты хотел по-старинке. По-старинке — это слюна. Давай. Увлажняй. — А то было?.. — Око за око, — ухмыльнулся. Медленно кивнув, Драко открыл рот. Язык коснулся солёных подушечек и тщательно обвёл по кругу, будто от качества работы зависело, насколько быстро он кончит (может, недалеко от истины). Со стороны это выглядело как причастие. Непристойное, но причастие. Он лежал, распятый не на кресте, но на лакированном дереве, не в терновом венце, но с испариной на лбу, приклеившей чёлку к вискам, и принимал в себя не облатку, а три пальца, сложенные щепотью, как для крестного знамения. Указательный. Средний. Безымянный. Три источника, три составные части того, что через минуту войдёт в него целиком. Губы сомкнулись вокруг первой фаланги. Язык медленно задвигался. Завиток вокруг ногтя — раз. Петля по межпальцевой перепонке — два. Продольная линия от сустава к суставу — три. До второй фаланги. До третьей. До первого рефлекторного позыва сглотнуть. Отец смотрел, не моргая. — Достаточно, — пальцы быстро выскользнули изо рта, оставляя на нижней губе отпечаток слюны. А потом всё ускорилось. Сплошная стена тепла и тени нависла на Драко в упор; ладонь стиснула подбородок, большой палец лёг на левую скулу, остальные обхватили челюсть снизу, и одним намёком на движение запрокинули его голову вперёд, упирая затылком в плечо. Теперь Драко мог видеть только грудь отца, пупок, его член, крепкую хватку на собственном и мышцы нижней челюсти, если скосить глаза до рези. Отец же не видел его вовсе, смоченной рукой проведя вниз от шеи наощупь. Так делали магсейсмографы: записывали колебания почвы, не глядя на бумагу. Пианисты: играя в темноте, доверяя мышечной памяти. Так делал и он: вёл ладонь его по животу, рёбрам, прессу, линии бледных волос, пока не наткнулся на цель. — Выдыхай, — скомандовал. И вошёл в колечко мышц указательным сразу на всю длину, заставляя Драко всхлипнуть и вцепиться в край столешницы. Проворот на девяносто градусов. Медленное, тягучее выскальзывание, почти до выхода, когда мышцы сожмутся на самом кончике, отказываясь отпускать, и снова внутрь, и ещё раз, и ещё, и на будущий раз — со средним. Два пальца, сложенные вместе, раздвигающие, расширяющие, заставляющие его растянуться до жжения. — Ах, — вырвалось. — Ах, ах, ах… — Дыши, — напомнил Люциус, — носом. И добавил третий. Безымянный, самый слабый, самый неповоротливый из трёх, — вошёл тяжелее остальных не потому, что был толще, а потому, что предел был уже близок. Реальность раскололась на две параллельные, каждая — со своим темпом, своей болью и своим наслаждением. Одна, — где рука ещё пережимала его член у основания — статичная, намертво зафиксированная в режиме «нет»: большой палец на вене, остальные — на мошонке, хватка крепкая, как дуло, из которого не выстрелят, пока не отдадут приказ. Вторая — та, где два пальца орудовали в его заднице, — динамическая. Нарастающая. Ввинчивающая в крещендо с каждой новой фрикцией. Контраст между ними сводил с ума. Драко чувствовал себя осадной крепостью, которую брали сразу с двух сторон: одни войска ломились в ворота, разнося в щепки, пока гарнизон #2 держал осаду, не давая ни сдаться, ни сбежать. Изголодавшееся тело не знало, на какой фронт реагировать. Металось. Разрывалось, в то время как ложенные вместе три пальца уже откровенно его трахали Звук стоял соответствующий: хлюп; чавк; шлёп. Шлёп — это костяшки ударялись о ягодицы на каждом обратном движении. Хлюп-чавк-шлёп. Хлюп-чавк-шлёп. Гипнотический. — Пожалуйста, — заныл он в потолок. — Пожалуйста, хватит. Я готов. Я уже… — Знаю, — глухо раздалось над головой. — Знаю, что готов. Но пальцы не вынул; вместо этого он развёл их внутри, расширяя, дразня, подводя к самому краю, и только когда Драко, не выдержав, заскулил, утрачивая последние остатки гордости, — только тогда сжалился. Давление на бедро. Колено, раздвигающее его ноги шире. Ладонь, приподнимающая таз. И головка члена, упирающаяся в растянутое, подготовленное, умоляющее отверстие. На самом пороге, повинуясь какому-то безумному, самоубийственному импульсу, Драко открыл рот, быстро произнеся: — Подожди. Я должен что-то сказать? Напутствие. Тост. Или… речь. «Дорогие гости, мы собрались сегодня, чтобы засвидетельствовать, как мой отец впервые…» Люциус замер, абсолютно поражённый его глупыми словами, взглянул исподлобья, и — громко рассмеялся, прикрыв глаза и вздрагивая плечами. — Напутствие, — быстро наклонился ниже, и голос упал до заговорщицкого шёпота: — Нет, Драко. Ты ничего не должен говорить. Но напутствие тебе могу дать я. — Какое? — Будь любезен, — пауза, — помолчать. Не дожидаясь ответа, он запечатал рот жёстким поцелуем, одновременно оттягивая его голову за волосы назад. Пальцы на затылке сжались; подбородок задрался к потолку; кадык выступил; горло натянулось струной. В момент, когда Драко ахнул от неожиданности, а губы раскрылись, глотая стон, отец подался нижней частью корпуса вперёд и толкнулся внутрь до хлопка бёдер о ягодицы. Тараня. Тараня. Тараня. Пока член не заполнил всё, что до этого заполняли пальцы, и ещё немного — сверх. Он дал себе ровно секунду, чтобы насладиться видом. Всего одну. Затем перенёс одну руку на столешницу, опираясь, второй — стиснул его талию, — и начал двигаться. Первый толчок сорвал с губ стон. Второй — имя. Третьего Драко не запомнил, потому что реальность схлопнулась в точку, а точка — взорвалась. Он поплыл. Сознание отделилось от тела, как пробка от бутылки, и зависло под потолком, наблюдая за происходящим со стороны: где-то там, внизу, на дубовом столе, лежал молодой человек с разведёнными ногами и запрокинутой головой, а в него мерно вбивался светловолосый мужчина, и молодой человек этот был «он», но одновременно как будто и не «он», а копия, симулякр, созданный специально для этого вечера. Ощущения были дикими. «Сильными», «яркими» — да, но ещё и «нечеловеческими». Движения отдавались не в одной точке, а сразу везде: вошёл в задницу — запульсировало в кончиках пальцев; вышел — прострелило в корнях зубов; снова вошёл — заломило в затылке, где волосы были натянуты отцовской хваткой до этого; снова вышел — засаднило в горле, потому что он забывал дышать, а потом судорожно заглатывал воздух на следующем входе. И так по кругу. Физика толчков — разрушительна. Люциус трахал его беспощадно и без рисовки; делал работу, которую хотел сделать хорошо, отлично — ни одного wasted motion, как сказали бы магглы. Шлепки бёдер о ягодицы. Чавканье слюны в промежности. Скрип стола. Его собственное дыхание — частое, как у загнанной лошади, и где-то на грани слышимости тихое рычание отца; не слова, не стоны, а просто грудные звуки, проходящие сквозь стиснутые зубы. Сотрясаясь заданным ритмом, Драко неуверенно обнял его ногой, зацепившись пяткой за поясницу на пробу, и второй, с заминкой на секунду, уже смелее, чтобы насадиться глубже. Лодыжки скрестились на ягодицах, руки подтянулись выше и… Когда трахал он, то всегда знал, что делать с руками: держать за бёдра, за талию, волосы, горло. Когда трахали его — а его никогда не трахали до этого, — инструкции в комплект не входили. В порно партнёры хватались за спинку кровати, простыни и чужие плечи, но здесь не было спинки; простыни были в спальне; схватиться за плечи означали уменьшить амплитуду толчков и напрячь спину. В итоге положил на лицо, тыльной стороной к потолку. Лодочками, будто собирался нырнуть в воду: пальцы легли на скулы, мизинцы коснулись кончика носа. Он загнанно задышал в чашу из ладоней, обжигая себя выдохами, и, не моргая, уставился на отца сверху. Жадное, ненасытное, всепоглощающее желание смотреть… Запоминать. Коллекционировать детали, как гоблин — золото; ссыпать в сундук памяти каждую чёрточку, тень от полу-спортивного ритма: бёдра в бёдра; сокращение пресса волнами; напряжение косых мышцы живота; голодный прищур — это неподдающееся описанию выражение лица. Драко видел себя его в расширенных зрачках, как в чёрном зеркале. Отражение нравилось. Наверное, обоим. Отец перехватил его взгляд, и уголок его рта дрогнул: «Вижу, что ты смотришь. Вижу, что запоминаешь. Продолжай». Теперь ритм был не метроном — барабан; не ритм — дробь. Быстрее, резче, жёстче, глубже. Руки сами упали на стол, и раскинулись крестом. Плюнув на всё, Драко подался бёдрами на опережение, насаживаясь, накалываясь, загоняя в себя член на ту глубину, чтобы в глазах вспыхивали искры; поняв намёк, рука отца мгновенна соскользнула с талии вниз, на бедро, задирая выше, меняя угол, и следующий толчок пришёлся уже не по простате, а прямо сквозь неё. Драко, не выдержав, застонал. Это было… — Слишком, — горячо выдохнул. — Слишком… я сейчас… — М-гм, — наклонившись, отец сжал зубами его плечо. Не подумав, не спланировав, рукой, что секунду назад беспомощно лежала на столе, он метнулся вниз по своему животу, сжал член у основания (что за дурная привычка) и… соскользнул дальше, к месту, где их тела спаивались в одно. Где влажное, горячее, пульсирующее кольцо обхватывало и отпускало. Пальцы легли на отца, очерчивая контур. Чувствуя, как тот входил в него, как двигался, как набухал всё сильнее. Ритм сбился впервые. — Что ты… — начал, но осёкся, потому что Драко не остановился. Второй рукой обхватил собственный член, и теперь обе ладони лежали рядом, почти соприкасаясь костяшками: одна на нём самом, вторая на отце; такт наступательных движений слился с траекторией бедёр. — Дерьмо, — процедил отец, прикрывая глаза. Корпус дёрнулся вперёд, и следующий толчок, далёкий от размеренности, был уже рваным и отчаянным — так обычно трахались в подворотне, не думая о последствиях. Руки вцепились в его ягодицы, приподнимая с такой силой, которая завтра оставит синяки, и натянули на себя до громкого шлепка яиц. Глядя снизу вверх сквозь мираж колоссальных букв на всю периферию: «Я ТАК ЕГО ХОЧУ», Драко продолжил двигать запястьями; сжал сильнее, ускорился, подстроился, приловчился. Поза была странной, но такой… — Вместе, — прохрипел, не узнавая своего голоса. — Давай. Вместе. Сейчас. Я тоже. Я тоже уже… И в голове — ни мыслей, ни обломков мыслей, ни осколков, ни фрагментов фраз, которые бы успевали сложиться в предложения, потому что мозг отключил редактора, цензора, корректора; всю ту сучью команду, что обычно фильтровала слова перед тем, как выпустить изо рта. Теперь слова летели напрямую. Из лимбической системы; тёмного, влажного подвального «я», которое не знало ни синтаксиса, ни приличий, ни имени своего отца. блять-блять-блять как-же-глубоко какой-же-ты-твёрдый я-чувствую-тебя-везде в-горле-в-животе-в-позвоночнике я-не-знал-что-так-можно я-думал-это-всё-не-так а-это-правда-это-правда-и-ты-внутри — Я… я… скажи-скажи-скажи-не-молчи-скажи-что-тебе-хорошо-скажи-что-ты-тоже-хочешь-меня-так-же-сильно-как-я-тебя-скажи-что-я-не-один-ты-ведь-тоже — Ты?.. — выдохнул Люциус, не сбавляя темпа, вколачиваясь на каждое «ты». Бёдра — вперёд. Яйца — шлепок. Руки на ягодицах — стальная хватка. — Ты — что? наверное-я-не-могу-я-не-могу-я-не-могу — Я не могу… «Не могу остановиться»? «Не могу дышать»? «Не могу поверить»? Все варианты были правдой, и все — недостаточной. Слова были чайными ложками, а ему нужно было ведро, цистерна. Целый океан. — Не можешь? — Я… ах… я просто… — Просто — что? просто-хочу-знать-что-ты-чувствуешь-просто-хочу-знать-что-ты-думаешь-просто-хочу-знать-хочу-чтобы-ты-был-моим-просто-хочу-чтобы-ты-был-только-моим-просто-хочу-чтобы-ты-смотрел-на-меня-вот-так-всегда-на-меня-на-меня-на-меня — Просто хочу кончить. — Я тебе помогу. Задохнувшись, Драко понял, что больше не может. Не может ждать. Терпеть. Держать этот ритм, эти руки, этот член внутри себя, эти глаза сверху — серые, как грозовое небо, давящее сверху всем своим весом. Где-то он слышал, облака весили от 250 тонн. Сколько же их сейчас над ним было?.. сейчас-сейчас-сейчас-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста Вспышка молнии — в позвоночнике, где крестец переходил в копчик; вверх по спинному мозгу, через все тридцать три позвонка, гипофиз и гипоталамус, прямо в центр удовольствия, который при диагностике в Мунго (выяснили научным путём) загорался у магов во время оргазма. Стихийная магия взбрыкнула на кончиках пальцев и выстрелила бесконтрольным потоком вбок. Чернильница взорвалась. Фиолетовые брызги веером разлетелись по столешнице. Часть попала на разбросанные бумаги; часть — на его живот, пот, сперму, смешиваясь в чёрно-белую акварель; часть — на отца и осталась там тёмными кляксами. Это было красиво. Это было жутко. Это — гроза. Драко — «глаз бури» — область прояснения и относительного затишья в центре тропического циклона. Семя ударило несколько раз длинными густыми толчками не только снаружи, но и изнутри; последний раз сжав зубы на его плече до красных полумесяцев, отец также кончил со стоном-громом, раскатившимся по кабинету. И тишина. В комнате не было больше ничего, кроме дыхания. Двух. Сбитых, рваных, постепенно выравнивающихся. Люциус, ещё внутри, склонился, уткнулся лбом в его ключицу и замер; Драко, раскинув руки, смотрел в потолок. Сверху, снизу, сбоку обтекая спермой и по́том. Потолок был лепной. Виньетки, акантовые листья, герб в центре с драконом, сжимающим в когтях стрелу… Сколько раз он видел эту лепнину? Тысячи. Тысячи раз заходил в этот кабинет и ни разу не смотрел вверх, а сейчас, переспав, вытрахавшись с отцом на столе, за которым подписывались сделки на сотни тысяч галеонов, смотрел. Вот как. …Надо было встать? Надо было наколдовать Очищающее, найти одежду, дойти до камина, аппарировать домой. Домой. В лондонский таунхаус, который он купил специально, чтобы быть «самостоятельным» и — подальше от семьи. Получилось, блять? На бёдрах уже проступили аккуратные синяки, пять сереющих пятен, по числу пальцев. Как он объяснит их Астории? Неважно. Смысл наказания?.. Глядя на расслабленного отца, не торопящегося выходить из него или как-либо двигаться в целом, с закрытыми глазами, родинкой под правым глазом и «следами любви» по всему телу… Драко задумался. «Отучился» ли он? Да. Отучился. От мысли, что от этого можно отучиться.