Freelove

Он должен был быть рад, что остался жив, что они сделали это как планировал – красиво, отпустив весь страх, приняв судьбу. Но черт, оказалось Джордж был не прав. Он не был готов отпустить Макса, не сейчас, не раньше, не в будущем. Никогда. Ему все это казалось одним из страшных снов, которые он видел после операции. Взгляд прилип к своеобразному лицу хозяйки, хоть собственные глаза наполнялись слезами, а грудь ходила ходуном от частоты дыхания. Она положила одну из своих рук на его голову, почти нежно перебирая его волосы. – Не переживай, найду тебе нового человека, может он будет даже получше этого твоего… зверька, – одной из рук она сразу же открыла онлайн-рынок на своём планшете, на что Джордж резко выхватил у неё устройство, не позволяя забрать. – Мне не нужен другой! Мне никто не нужен, кроме моего Макса, которого вы, монстры, забрали у меня! – Он кричал на неё, впервые в своей жизни. Голос был надломан из-за усталости, но достаточно громкий, чтобы получить звонкую пощёчину. Тоже впервые в жизни. – Лучше прибереги голос, через 2 дня садишься в студию и записываешь альбом, твои тексты одобрены. – Джордж с откровенным непониманием смотрел на неё, прижимая руку к горящей щеке, которая за доли секунды покраснела. В его руках оказался собственный блокнот, из которого была вырвана часть листов. Существо вышло из комнаты во время и блокнот прилетел не в неё, а дверь. Спустя пару секунд он осознал, что сделал и подорвался с места, поднимая блокнот и отряхивая его от возможной грязи или пыли, коих там не было. Пальцы быстро начали перебирать листки, просматривая записи и выискивая хоть одну фразу, хоть слово, написанное Максом. Ничего не оставили. Единственное, что могло сейчас напомнить о чужом голосе, лице, чём угодно, остались только собственные воспоминания и сожаления, что все закончилось именно так. Выпуск первого собственного альбома, съемки и интервью вызывали только чувство тошноты. Он оказался отрезан от людей, работая с, чаще всего, мерзко выглядящими существами, которые перекраивали его текста, норовя сделать из него очередной продукт пропаганды для детей, растущих в Анакте, для повстанцев, о существовании которых помнили и для самих себя, веря в работоспособность системы. После релиза, он ни разу не слышал своих песен, находясь на каждом концерте в собственном мире, где не было этой боли и существ, а только бескрайное поле, солнце, и его собственная звезда, которая всегда была рядом. Рекламные кампании стремилась ухватить себе хотя бы по одной съемке с ним, из-за чего весь город был увешан его изображениями, изменялся только товар, фигурирующий в рекламе. От этого было всегда не по себе. Это все лишь больше вводило его в состояние молчаливой истерики. Он потерялся. Единственный ориентир в искусственном мире погиб. Каждый вечер в доме Госпожи было тихо. Никто не осмеливался шуметь в отведенное время, что убивало Джорджа. Он хотел поговорить хоть с кем-либо, вечно подходя к прислуге, как брошенное существо с желанием узнать, как у них просто прошел день. Его игнорировали, предпочитая молча уйти в другую часть дома. Каждый вечер пересекал в следующий. Время перестало для него существовать, для него была только ночь, в течении которой он мог видеть звезды, представляя, что где-то среди них, его уже ждут. Каждый взгляд в окно и на светящиеся далёкие объекты будто манили его к себе, заставляя с ними говорить. – Ты же слышишь меня, да? Слышишь все то, что я о тебе говорю? Знаешь же, я не могу прекратить думать… думать, как ты там? Черт… черт! Макс, мой лучик, мой спаситель, если ты слышишь меня, то дай хоть какой-то знак, дай мне хоть частицу своего присутствия, – голос дрогнул, затихая и переходя в шепот, – мне не хватает тебя, я не знаю… просто не знаю сколько ещё смогу без тебя, твоих хмурый глаз и такой милой улыбки. – Это повторялось практически каждый вечер, как мольба, только теперь она была не во имя спасения, а во имя умиротворения. В дневное время он был как на автопилоте, по прибытию в свою комнату он смутно помнил, что вообще делал в течение дня, намеками лишь были боль в мышцах и белые слепящие пятна в глазах от вспышек. Но даже в своем условно безопасном месте, он не мог расслабиться. Тут было чересчур голо. Ненавистный Анакт даже был более располагающим, лучше, чем стерильно-белое окружение в этой комнате. Ночь с каждым днем переставала быть его укрытием, осознание происходящего било с каждым кошмарным сном сильнее. Старые же привычки только сильнее впивались в душевную рану, терзая её, заставляя кровоточить сильнее и сильнее. Записывая собственные мысли и рифмы в блокнот, он каждый раз пытался опереться о что-то правым плечом, как это было с Максом. Апогеем становились собственные переживания из-за текстов. Он каждый раз норовит повернуться и спросить, – Тут фраза такая странная, вот, послушай… – Он зачитывает текст в пустоту. Фантомные ощущения чужого присутствия выбивали его из колеи, вынуждая с каждой новой прочитанной строчкой сдерживать дрожь в голосе. Его текста просто потеряли смысл, ведь теперь никто не мог их оценить и прочувствовать так же, как и он сам. После удачного окончания первой кампании, его сразу же посадили за новый альбом, на который ушло почти два года. Всем было без разницы на его состояние, пока приносит деньги – все отлично. Линии лица и мышц стали резче, а впадины на щеках и под глазами глубже, на этом и хотели строить концепт. Человеческая неидеальность и боль. Джордж был против, независимо от того что происходило в его голове и с его эмоциями, новые текста были наполнены той самой эмоцией, которую помог ему раскрыть Макс. Музыка осталась его единственной памятью и наследие от Макса, которое он не хотел оставлять и забывать. В один из дней в студии звукозаписи, когда его текста вновь собирались нещадно порезать и “переосмыслить”, он не выдержал. Они посмели посягнуть на самую сакральную вещь, которая у него осталась. Со злости он воткнул ручку в одну из щупалец текстовика, тот замахнулся в попытке ударить, за что он проткнул ещё и второе щупальце карандашом. В доме его ожидало несколько пощёчин за такое поведение, но увидев то, за что боролся Джордж, его Госпожа заметно смягчилась. Своеобразно извиняясь, она успокаивая ссадины на его щеках прохладными желеобразными руками. Это существо оказалось первым инопланетянином, кто похоже поняла искренность того, что он старался рассказать через свои произведения, а не видел это как материал для шоу. Она прислушалась и трагический, поломанный образ было решено оставить, так как это должно было стать чем-то новым на музыкальном рынке, но текста больше не трогали. Он проводил дни и ночи в студии, мысли были забиты лишь воспоминаниями. Все проведенное время с Максом, Шарлем, даже ещё маленьким Кими, свалилось на него как мягкое, тяжелое одеяло. Впервые за долгое время эти воспоминания перестали быть бременем и болью, а стали его новым путеводителем. Эта горечь из-за потери переросла в увековечивание любви. Её проявления и последствий, того урагана, что она создавала и позволяла им всем идти дальше. Периодически эмоции его накрывали, особенно в моменты воспоминаний о раундах, как безжизненные, только недавно счастливые, они падали замертво, теряя тот живой блеск в глазах. Поминальный ритуал, который проходил после каждой чёртовой смерти, размышления о смерти и бытие. Все это возвращало его в уныние, из которого он смог выбраться на несколько дней, пока был за работой. Его комната стала как один огромный поминальный стенд. На стенах портреты всех ребят из его сезона, а под каждым написаны его размышления и чувства в отношении человека. Макс занял больше всего места. Текст перетекал из сухих фактов в своеобразное раскаяние, извинение за то, что пробыл рядом так мало. Каждый раз, когда его вновь накрывали отчаяние, он садился возле фотографии Макса, аккуратно перебирая пальцами по фотографии, иногда даже целуя это изображение, представляя что это тёплая щека, а не бетонная стена. Через почти полгода нервных срывов, споров и съёмок, альбом был готов. Джордж недолго думал над названием.

Музыка для масс

Этот альбом был для тех, кто так и не понимал суть человеческого бытия и связи. Независимо, слушатель был человеком или инопланетянином, песня была о них, о тех, кто перестал бояться своих эмоций. Перед первым концертом с представлением альбома, у него взяли короткое интервью, где он отвечал без доли стеснения, со своей очаровательной улыбкой. – Песни из этого альбома не должны ничего перевернуть или изменить, я только хотел рассказать свою историю. Мы, люди, это огромные комки эмоций, которые тяжело контролировать, ведь эмоции – это и есть мы… и это я старался показать в своих песнях. – После его ответа интернет поделился на 3 части. – Те, кто верили, что он может призвать людей к мятежам; – Те, кто восхищались и вдохновлялись его смелостью (в частности люди); – Те, кто не понимали, о чем он говорит. Джордж не был расстроен, что его могли не понять, ему было важнее оставить след хотя бы таким образом, почти пацифистским методом. За час до концерта, в сеть был выставлен альбом в публичный доступ. Как написали за первые десятки минут первые критики, – Это так музыка, которую ты хочешь выключить уже из-за мелодии. Пробирает до костей. Только не понятно, на сколько такие разно полярные треки смогут работать друг за другом в этом альбоме. Как самые сильные песни выделяли несколько штук; – I feel you; – World in my eyes; – Here is the house. За несколько минут до выхода на сцену, парень читал комментарии и посты критиков, расплываясь в улыбке из-за гордости. Даже Ландо, который после конца сезона не выходил на связь, поздравил его и написал множества добрых слов об одной из песен. Он понимал, о ком она была и благодарил за это Джорджа. Это было дороже, чем любые иные похвалы. Концерт удался на славу, зрители с восторгом приняли песни из нового альбома, камеры почти каждого телефона в зале были направлены на него, а сам Джордж пел, как в последний раз. За классической маской из натянутой улыбки и уверенных движений, он прокручивал все воспоминания, которыми были пронизаны песни. По окончанию ожидалась короткая автограф сессия, где он провел ещё порядком полутора часа как экспонат, но уже было не привыкать. После сессии его отвезли домой, но отдохнуть так и не дали, пришлось сообщение на почту с “предложением”. “Здравствуй, Джордж! После твоей грандиозной победы в Алиен Стейдж, сразу же началась подготовка к следующему сезону и сейчас мы хотим пригласить вас как наставника для подрастающего поколения. Дети оказались очень слабые и им нужна помощь профессионала! Твоя хозяйка дала добро, так что считай это оповещением, попробуй уговорить Ландо поучаствовать!” Было смешно видеть письмо от Тодда, парня, который работал с инопланетянами и вечно им обо всем докладывал. Необычным был именно стиль написания, ведь с самими ребятами он общался максимум “привет-пока”. Откинув мысли о нем, Джордж набрал сообщение для Ландо, пересылая письмо. – [ Приезжай завтра ко мне, надо поговорить ]

[ Не знаю о чем нам говорить, но буду, часов в 17 жди] –

Всю ночь он провел в размышлениях. Это звучало как неплохая идея, дополнительный пиар, привлечение внимания защитников людей к жестокости системы, собственное благосостояние и помощь потерянным детям. Но с другой стороны, в сердце что-то ёкало, от понимания, что он вновь вернется туда, в то место, которое растоптало наглым образом всю его жизнь, заставив оказаться в этой стерильной клетке и потерять все, что было важно. Джордж продумал так до шести утра, потом отрубился, а уже к пяти вечера ждал Ландо. Хозяйки не было дома, так что он без зазрения совести расхаживал по дому, нервно ожидая прибытие друга. Как только в дверь раздался звонок, Джордж сразу же открыл. Вид похорошевшего друга заставил улыбнуться. Ландо стал звездой игрового мира, стримы с ним собирали сотни тысяч зрителей, а закрытые тусовки, где он был диджеем, стали роскошным времяпрепровождением на уровне ужинов в дорогих ресторанах. Они поприветствовали друг друга легким объятиями и сразу же прошли в огромную гостиную. Сев за стол, Ландо только косился на Джорджа, пока тот выискивал в мини баре подаренное вино от спонсоров. Разлив его по бокалам, он поставил один перед Ландо и сел рядом, нарушая затянувшуюся тишину. – Как тебе их предложение? То, что я вчера тебе прислал? – Джордж сделал небольшой глоток, наблюдая над посерьёзневшим лицом друга. – Мне тебе честно сказать? Это сумасшедшая идея, – он выпил бокал почти залпом, – ты как себе это представляешь? После всего, что мы там прошли, вернуться в эту…в это… – Джордж перебил его. – Но мы же сможем помочь тем детям, которые оказались там. Они такие же, как мы, им нужна помощь, – тут уже прервал его Ландо. – Это кладбище, Джордж, братская могила, и ты хочешь чтобы мы вернулись в место, пропитанное кровью наших друзей, возлюбленных, погибших, – за секунду взгляд Ландо стал холоднее, острее, – может ты и смог спрятаться за песнями, поминая всех, кто там были, но этот ад на земле не изменился, он остался тем же местом, с накопленными страданиями, как и все вокруг нас. Ты… Джордж, ты хочешь вернуться туда, только чтобы подпитать своё чувство человечности, но его не вернуть. Ты сломаешь этих детей ещё до начала сезона, мы же стали как они, Джордж. Посмотри на себя, ты поёшь о погибших и продаёшь билеты на концерты. Я играю музыку на закрытых вечеринках для тех же существ, что смотрели нашу бойню. Мы оба научились жить рядом с этим ужасом, стали его частью. Разве мы не изменились? – Ландо выдохнул, наливая ещё алой жидкости в свой бокал под пристальный взгляд Джорджа. Тот водил кончиками пальцев по рисунку на скатерти, размышляя. – Мы изменились, ты прав, но мы можем повлиять, подготовить этих детей к… – К неизбежной смерти? К боли от связи с кем-либо? Было бы славно если мы могли бы повлиять на все это, спасти эти бедные жизни, но ты будешь только готовить их к убийству друг друга, это… Это безумно… да и прочитай получше, – Ландо ткнул Джорджу в лицо экраном телефона, где был скрин письма, – не думаешь что тебя тоже приплетут? Заставят участвовать в следующем сезоне? Ты осилишь убить тех, кого сам и взрастил, натаскал на это? – Ландо встал со своим бокалом, медленно расхаживая по комнате. Джордж сжал в руке скатерть, задумываясь над его словами. – Даже если ты прав и я буду участвовать… что изменится? Я был создан этой системой, сломан и перемолот, умереть в том же месте звучит как что-то логичное, – Джордж поднял взгляд, следя за шагами друга. – Ты не хочешь этого, в тебе говорит желание присоединиться к Максу и это звучит как оправдание самоубийства. Не такого тебе точно желал Макс, я уверен. – И тут Джордж лопнул. – Если ты смог отпустить Оскара, то я очень рад за тебя, Ландо. Но я не готов оставить Макса и ту память… – Ландо перебил его, голос звучал уже грубее. – Да что ты знаешь?! – он резко остановился, – Оскар как раз и завещал мне жить дальше, отпустить его, жить со знанием, что я его первая и последняя любовь, а ты… ты все продолжаешь тыкать в уже давно гниющую рану, не позволяя ей затянуться, словно если перестанешь страдать, то предашь его, хотя мертвым этого уже не надо. Мы можем помнить их без этих множественные жертв и рисков для себя. – Ландо вновь отпил, теперь меньше, – тебе надо просто принять, что его уже нет, все, ты сделал все, что мог и на сцене и сейчас, написал эти гребаные песни. Ты уже поделился как и нашей болью, так и нашей историей… Надо остановиться, пока ты просто не потерял себя во всем этом, он остановился перед Джорджем, – я отказываюсь от предложения помогать в Анакте, понимаю, у тебя уже нет выбора, но я не вернусь туда, разговор окончен, – он похлопал Джорджа по плечу и оставил бокал на столе. Джордж не вымолвил ни слова, пока тот уходил из дома. Джордж подписал контракт, был обязан, вернее. По прибытию в Анакт, все голову ударило сильно чувство дежавю, будто он и не уходил отсюда. Тот же стерильный коридор, слева была комната Макса, Ландо, Оскара, с правой же стороны его собственная, Шарля… Он быстро мотнул головой, откидывая воспоминания и входя на территорию сада. Первое, что он увидел – любимая стена до сих пор не изменена, даже наоборот, там появились новые рисунки. Дальше – знакомый запах искусственной травы и цветов, приторный, но запомнившийся навсегда. Прогуливаясь дальше по саду, он не заметил как прошло некоторое время и на территорию забежали ребятишки разных возрастов. Понял он это только когда ощутил пару рук, обнимающих его за живот. Он развернулся и увидел того, за кого он был готов бороться дальше. Кими. Мальчик, который всегда ходил за ним хвостиком, перенимал каждое слово и каждую привычку, незаметно став для него младшим братом. За почти три года он вымахал, взгляд стал серьёзнее, взрослее, хоть телом он всё ещё оставался ребёнком. И только сейчас Джордж осознал, сколько времени он потерял. Джордж радостно улыбнулся и подхватил парня на руки, заставляя ухватиться за свои плечи. – Джорджи! Я так соскучился по тебе, так давно не виделись! Тут столько всего произошло! Столько новых ребят! – Кими верещал от счастья, стараясь рассказать за секунду обо всем, что изменилось за эти годы, на что Джордж улыбнулся лишь ярче. – Тише-тише, Кими, все успеешь ещё рассказать, – ухватив его покрепче, освободившейся рукой он чуть растрепал волосы мальца, идя с ним в сторону остальных детей. – Ты надолго к нам? Если нет, то мне надо все-при все тебе показать! Тут, а нет, там, – Кими вновь начал быстро говорить, но Джордж его прервал. – Все успеешь, я тут надолго, – улыбка чуть спала и он опустил мелкого на землю, на что тот схватил его за руку и сразу повел к группе детей, знакомить его со всеми. Увидев детские взгляды, полные восхищения, Джордж на мгновение замер. Он вспомнил на момент как сам когда-то с таким же блеском в глазах смотрел на фотографии предыдущих победителей Алиен Стейдж, с восторгом и надеждой. Как оказалось здесь в этот раз отобрали совершенно разные возраста, были как и ровесники Андреа, так и более старшие ребята. Каждый пытался ухватить себе хоть каплю внимания от него, видя в нем олицетворение человеческого духа. В тот же день они устроили пробное занятие. Теперь это было по другому, не как у него – хаотично, а структурированно. Все стояли в небольшой кругу, пропевая текста, а Джордж должен был поправлять их, чем он и занимался. Некоторым девочкам помогал с внятностью речи, проговаривая с ними все звуки по слогам, нескольким парням, у кого уже ломался голос, объяснял как это контролировать и приспособиться. Он правда старался уделить достаточно времени каждому из них. Однако, со временем дети стали спокойнее, привыкнув к его пребыванию и в основном под его крылом был Кими, Олли, и новый мальчик Фред, который оказался одним из самых старших – ему было четырнадцать. Джордж пытался относиться к ним как к обычным детям, которых ему надо тренировать, но он не мог избавиться от чувства, что они так похожи на них, тех кто был здесь ранее. Но они были другие, будто уже прошли определенные стадии вместе, из-за чего были близки. Их сезон был сплоченнее, причём благодаря не одному человеку, а вкладу каждого. Были некоторые как Лиам, кто не принимали его помощь, желая делать все самостоятельно и не считали Джорджа кем-то авторитетным. Он их не винил, никого из них, ведь они проходят через то же самое, что было и в его сезоне, только теперь он впервые видел это не глазами участника, а глазами взрослого, который уже знает, чем всё закончится. Он отгонял от себя эти мысли как только мог, потому что стоило задержать взгляд на ком-то из них чуть дольше, как воображение само рисовало: вот этот будет плакать над телом друга, этот перестанет говорить после первого раунда, а этот однажды выйдет на сцену и уже не вернётся. В маленьких бунтарях он видел то, что каждый в его сезоне старался подавить, что делало только больнее. За год его пребывания в роли наставника, все было спокойно. Стандартно у них были репетиции, детей отправляли на различные тренировки отдельных характеристик, а по вечерам иногда они сидели у памятной стены и делились своими историями. Джордж рассказывал про прошлый сезон, добрым словом вспоминая каждого, а дети говорили о своих хозяевах и кто что успел попробовать за жизнь. Так оказалось, что тот же Лиам сначала играл на гитаре и должен был быть частью крупного проекта, но из-за характера его не взяли. Арвид же писал стишки – короткие, детские, но с отличной рифмой. Дориан была гибкая, должна была быть участницей спортивных соревнований, но её отдали в танцы, что было сейчас для неё отличным бонусом. И так можно продолжать долго, ведь каждый из этих детей по своему уникален, из-за этого они выделили время по вечерам, чтобы узнать друг друга получше. После одного из таких вечеров, к нему подошел Фред, выглядя так, будто в чем-то провинился. – Я могу поговорить с тобой? Без лишних ушей? – Фред поднял на него свои бездонные голубые глаза, будто ждал ответа на вопрос жизни и смерти. Джордж кивнул ему и слегка похлопав по спине, повел гулять по саду. Решив не давить, Джордж шёл молча, давая Фреду время обдумать, что он хочет сказать. – Джордж, мне страшно. Мне ужасно страшно от того, – он сглотнул, – что мне не страшно, то есть… – Фред набрал воздух в легкие, стараясь нормально сформулировать мысль, – некоторые дети увидели записи прошлых сезонов, кому-то хозяева показывали видео, обучали, и они боятся. Разговоры ходят разные, обсуждают то, что будет после, а я… мне все равно, вернее, я ничего не чувствую. Знаешь, будет что будет, говорю об этом с другими и… они не понимают… – Парень скрестил руки на груди, слегка замедляя шаг, – я чувствую, как отдаляюсь от них. – Джордж понимающе кивнул, слегка улыбнувшись и останавливаясь с ним возле обрыва. Дна не видно было и при его сезоне, но искусственные корни и земля так и торчали, периодически падая в пропасть. – Понимаю о чем ты говоришь, не переживай, в тебе проблемы нет, просто ты воспринимаешь это чуть по-другому, – Джордж повернулся к опускающемуся солнцу, следя за тем, как алеет небо, – не забывай, ты же старше, понимаешь больше, а они ещё верят в возможность выжить, поэтому и страшно, – он перевел взгляд на Фреда с легкой улыбкой, – здесь каждый выживает как может, они с помощью слепой веры, а ты через принятие судьбы. Это не странно, просто по другому. – Фред призадумался, опуская взгляд в чёрную пустоту. – А как ты относился? Не думал закончить все это… здесь? Ведь, по идее, один шаг и не надо заботиться о том что будет, том что происходит сейчас и том, что будет, – Фред встал у самого края, отпинывая один камень вниз. Звук падения был еле слышен через почти полминуты. Джордж с легким оттенком грусти посмотрел на него, тоже пнул камень вниз. – Я хотел просто получить удовольствие, – голос стал слегка тише, – я знал, что нас ждёт смерть, но всегда хотел лишь быть счастлив и спеть отличную песню с таким же прекрасным человеком, это желание и держало меня на плаву. – Когда Фред посмотрел на него, он продолжил говорить, – иногда, чтобы не сойти с ума, приходится цепляться за что-то своё. За песню. За мечту. За человека. Иначе просто не дойдёшь до следующего дня. – Это была ложь. Наглая и грязная ложь. Ему было все равно на себя. Для него навсегда остался эпицентром мира Макс, но признать это так открыто и возможно вдохновить на ненормальные решения. Он понимал, что одержим Максом, но эта привязанность была для него всем, а этим детям не надо такого. Они смогут справиться по другому. Оба посмотрели какое-то время на закат и отошли от обрыва, направляясь к комнатам. Фред залез рукой в карман, доставая небольшой свернутый листок и протягивая его Джорджу. – Я кажется понял… Понял, что буду дальше делать… – Он вернул взгляд к листку, – оно давно у меня лежало, а сейчас… считай это благодарностью за этот разговор. – Старший принял листок и развернул его. Это был рисунок. С ним и Максом, с той самой записи их раунда, на моменте его любимого второго куплета, где они были счастливы – даже на лице Макса можно было увидеть те же эмоции, что испытывал и Джордж. Он не знал, чем это было нарисовано, но выглядело очень нежно. Грустно улыбнувшись, он обнял этого мальчика, тихо прошептав “спасибо”. Жизнь продолжалось своим чередом, кто-то из детей ругался, сближался. Тренировки и занятия проходили уже более активно, так как после возвращения Джорджа в систему требования к подрастающим детям ужесточились. Одновременно с этим его начали вновь отправлять на различные ивенты и мероприятия, подпитывая этим его популярность, которая только возраста после объявления о его возвращении как наставника. Если по началу он считал это не плохой идеей чтобы немного абстрагироваться от детей, то через пару недель ему уже хотелось взвыть от усталости. Организаторам была не важна его занятость в Анакте, из-за чего он мог с восьми утра до пяти быть в Анакте, а после, почти до утра сидеть на множественных концертах, ожидая своего выхода, или вечеринках для спонсоров, демонстрируя всем картинку, за которую они готовы вложиться в его творчество. Такой ритм жизни быстро начал выбивать из колеи. Иногда он мог уснуть на скамье в медицинском отсеке под предлогом головной боли, когда дети делали распевки, он их мог не слушать, а дремать с открытыми глазами, делая вид, что слушает. Со временем он конечно привык. Привык к четырём часам сна в день и радоваться, если получилось поспать шесть, постоянным болям в горле, заглушаемые множественными таблетками и спреями, сухости глаз и периодически выпадающим больше нормы, волосам. С трудом и через боль, но он привык. Как и всегда.

2 года до начала сезона

Дети выросли в прекрасных девушек и парней, постепенно приобретая более взрослые черты лиц. Голоса их стали мощнее, громче и звонче, а текста, создаваемые из под их карандашей, были проникновенны. Они все стали осознаннее и самостоятельнее. Так в один из дней Джордж обнаружил Олли в кровати у Кими, Лиама и Габи, расписывающих стены нотами из песен, а Фред… с ним было сложнее. Парниша видел в нем символ до сих пор, при каждой возможности, стараясь провести с Джорджем как можно больше времени. Он пытался пародировать его манеру пения почти 3 года и Джордж к счастью смог раскрыть его индивидуальный голос, но было не по себе. Но как ему стукнуло восемнадцать лет, Фред поменялся, прощупав границы Джорджа. Он остался близок к нему, почти как правая рука, сообщая Джорджу о каждом изменении в коллективе и снаружи, подслушивая все, что происходит на собраниях организаторов. За это время Джорджу пришлось также выпустить альбом, несмотря на его и так высокую занятость и почти на последние полгода он пропал из Анакта, занимаясь концертной деятельностью. Он начал скучать по этому месту, по новым воспоминаниям, которые создали новые обитатели. По возможности, вечерами он сидел и занимался рассылкой сообщений смотрителям сада, чтобы дети выполняли программу тренировок и дополнительно требовал записи их занятий, выписывал списком правки для каждого. По возвращению в дом после очередного концерта, его встретила привычная тишина, нарушаемая только собственными глухими шагами и прерывистым, от усталости, дыханием. Дойдя до комнаты он свалился на пушистый ковёр, толкнув ногой дверь и заперев её. Он так пролежал несколько минут и вытянув руку, достал из верхнего ящика мицелярку и ватные диски. Приняв сидячее положение он протянул руку и схватив пульт, включил телевизор как фоновый шум и сев к нему боком, начал смывать макияж, смотрясь в зеркало своего шкафа купе. Сначала он оттирал тон с щек, перешел на подбородок, лоб. Когда нос был чуть красный от трения, два влажных диска оказались на глазах, чтобы размягчить тени и ужасно стойкую тушь, с которой каждый раз были проблемы при умывании. Все это время по телевизору шла незаурядная передача, слова в которой он слабо понимал, у него до сих пор были проблемы с пониманием инопланетянской речи, уж слишком невнятно они говорили. Начав тереть глаза дисками, до его уха донесся голос. Он был очень знаком, но при этом таким изменившимся, что Джордж сначала не поверил. Быстро проведя дисками по глазам он откинул их, резко поворачиваясь к экрану. В глазах рябили световые круги вперемешку с чуть расплывающимися, смазанным экраном, но быстро проморгавшись и сфокусировав взгляд на экране, он замер. Крупным планом по пояс стояли звезды моделинга среди людей, известные каждому, а рядом с ними стоял мужчина, интервьюер. У него были знакомые блондинистые волосы, которые при прикосновении ощущались как самый мягкий пух, глаза, цвета грозового неба, которое так полюбилось Джорджу в последнее время, губы, которые при каждом лишнем движении хотелось то ли поцеловать, то ли укусить. Макс. Это был его Макс, который прямо сейчас говорил, посмеивался, был живым все восемь лет. Он говорил с этими существами и людьми с такими горящими глазами, которые всегда были только для него самого. Он был как в своей тарелке, словно ничего не было, ни один мускул не дрогнул на лице при прикосновение одного из инопланетян к его плечу. Джордж задрожал, ему стало страшно от того, что они все сделали с его драгоценным. Сделав глубокий вдох, он расплылся в улыбке, прикасаясь пальцами к экрану и проводят по лицу Макса. Плечи начали дрожать, когда он прижался щекой к экрану, тихо шепча. – Живой… главное, что живой…