Роща

Каждое утро было тихим, Кирюша вставал первый, готовил завтрак, ходил в душ, тщательно отмывая штукатурку из-под ногтей. Я вставал намного позже, разбитый, с пустыней во рту. Иногда блевал. Я так ни разу и не вышел из его квартиры. Было страшно уходить куда-то. Даже когда веская причина я находил тысячу отговорок. А он уходил. В 11 часов каждого дня, кроме пятницы и субботы. И оставлял меня. А каждый вечер я слышал как шумит вода в ванной. А сквозь этот шум пробиваются всхлипы и стоны. И хотелось попасть внутрь. Внутрь его самого, чувствовать кожей как он близко, знать, что он тут, попасть в самую его душу. Но страх его запачкать был сильнее. Однажды страх отступил. Во время самой сильной ломки, на 28 день трезвости. Он снова читал мне Библию, шепча молитвы своими потрескавшимися губами. Что-то треснуло. Я набросился на него. Голодный, жадный, злой. Я повис сверху, придавливая его руки своей. Библия лежала на ковре рядом. Я прижимал его так, что на следующее утро проступили яркие синяки. «Ты блять не представляешь как я хочу тебя. Каждый ебаный день. А ты тут свою книжонку читаешь, когда мне хуево. Лучше бы уже давно сказал как хочешь меня!» кричал я. Свободная рука скользнула по его груди с мягким рельефом. К ремню на брюках. К вставшему члену. К заветной цели. «Потому что то, что ты мне можешь дать, куда сильнее ломки.» прошептал он, облизывая свои губы. И я его поцеловал. Грубо, жестоко, прикусывая губы, врываясь языком в его рот. Стянул с себя футболку. Разорвал на нем рубашку. Пуговицы стучали по полу и закатывались под сервант. Стянул с него штаны, расстегнув ремень. Я не касался его кожи. Я трогал его только через одежду. «Как ты пустил меня к себе? Грязного, наркомана, без будущего и с тяжелым прошлым, который за дозу подставлял себя, который бил людей, которого били, резали. Которому только подохнуть и оставалось.» кричал я, сильнее сдавливая его запястья. Он смотрел снизу вверх. Спокойно, без страха. Почти молитвенно. «Потому что ты тянешься к свету. Сам себя достаёшь из пучины.» его взгляд остановился на моих губах. «Поцелуй меня. Так, как всегда хотел. Будто я святыня, будто без меня ты умрёшь.» шептал он. И это были те слова, которые я боялся сказать ему. Это были очень громкие слова. И я поддался. Поцеловал. Трепетно. А после отстранился, отпуская его руки. Даже когда я в ломке он не уходит. Его нельзя запачкать. Ведь он рожден летать. А я — ползать. А рождённый ползать, может летать лишь сверху вниз, и то не долго.