Точка невозврата

      Ночь перед экспериментом стала самой длинной в жизни Пак Сонхва. Он не сомкнул глаз ни на минуту.       Лаборатория в ночные часы выглядела иначе, чем днем. Свет потолочных ламп – холодный, люминесцентный, с легким голубоватым оттенком – придавал всем предметам неживой, искусственный вид. Приборы отбрасывали резкие тени. Мониторы мерцали, перемигиваясь зелеными и красными огоньками, словно глаза неведомых существ. Томограф больше не гудел – его отключили, и теперь в помещении стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает только в местах, где днем кипит работа, а ночью все замирает. Сонхва физически ощущал эту тишину – она давила на барабанные перепонки, заползала в уши, усиливала каждый звук: стук собственного сердца, шорох одежды, скрип половиц под ногами.       Он перепроверял дозировки. Снова и снова.       На столе перед ним лежали ампулы – те самые, из холодильного контейнера. «Сомнум». Бесцветная жидкость, неотличимая на вид от воды. Сонхва поднес одну ампулу к свету, рассматривая ее так, словно видел впервые. Стекло было холодным, скользким. Внутри – ни пузырька, ни взвеси. Идеальная чистота. Идеальная смерть.       Рядом лежал второй шприц – с антидотом. Коктейль из стимуляторов и нейропротекторов, который, по идее, должен был обратить действие «Сомнума» вспять. На крысах он срабатывал в семидесяти процентах случаев. В тридцати – нет. Слишком много. Недопустимо много.       Пальцы Сонхва дрожали, когда он набирал препараты. Эта дрожь была не от холода – в лаборатории поддерживалась постоянная температура в двадцать два градуса по Цельсию, – а от того глубинного, почти тектонического напряжения, которое не снималось ни дыхательными упражнениями, ни холодной водой, которой он то и дело ополаскивал лицо. Он поймал себя на том, что беззвучно шевелит губами – то ли молится, то ли проклинает себя. Никогда раньше он не был религиозен. Но сейчас, в эти предрассветные часы, ему отчаянно хотелось, чтобы существовала какая-то высшая сила, которая могла бы его остановить.       Никто не остановил.              В семь утра он принял душ в крошечной душевой при лаборатории. Вода была почти ледяной – бойлер не справлялся с зимними холодами, – но он даже не заметил этого. Его тело онемело, отключилось от мозга, превратилось в послушный автомат, выполняющий заданную программу. Вытереться. Одеться. Причесаться. Проверить оборудование еще раз. И еще раз.              В восемь тридцать открылась дверь.       Хонджун вошел в лабораторию так, словно это было самое обычное утро самого обычного дня. На нем была простая белая футболка и свободные серые штаны – одежда, не стесняющая движений, удобная для того, чтобы лежать на кушетке. Волосы, все еще влажные после душа, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он выглядел отдохнувшим, свежим, почти сияющим – абсолютная противоположность Сонхва, который за эту ночь постарел на десять лет.              – Доброе утро, профессор, – сказал Хонджун, и его голос звучал бодро, почти весело. – Прекрасный день для науки, не правда ли?       – Доброе, – эхом отозвался Сонхва. Его собственный голос был хриплым, надтреснутым. – Ты готов?       – Полностью.              Хонджун прошел к кушетке – той самой, что стояла у стены рядом с мониторами. Кушетка была узкой, обтянутой холодным дерматином, с небольшим подголовником. Рядом с ней на стойке были разложены инструменты: шприцы, жгут, спиртовые салфетки, электроды. Все стерильное, все готовое. Сонхва провел рукой над этим натюрмортом, проверяя, не забыл ли чего. Нет. Все на месте.              – Садись, – сказал он. – Сначала подключим мониторинг.              Хонджун послушно сел на край кушетки, позволяя Сонхва закрепить электроды. Процедура была отработана до автоматизма – Сонхва проделывал ее сотни раз на животных и несколько раз на добровольцах, участвовавших в менее рискованных экспериментах. Но сейчас его пальцы двигались медленнее, чем обычно, словно преодолевая сопротивление невидимой среды.       Первый электрод – на левый висок. Кожа была прохладной, гладкой. Сонхва ощутил легкую пульсацию под пальцами – височная артерия, несущая кровь к мозгу.       Второй электрод – на правый висок.       Третий – на лоб, по центру.       Четвертый и пятый – на запястья, для регистрации сердечного ритма.       Каждый контакт закреплялся специальным гелем, холодным и липким на ощупь. Хонджун сидел неподвижно, как статуя, только его глаза – живые, блестящие – следили за каждым движением профессора.              – Готово, – сказал Сонхва, отступая на шаг. – Ложись.              Хонджун лег. Кушетка тихо скрипнула под его весом. Он вытянул руки вдоль тела – ладонями вверх, открывая тонкие запястья с голубыми прожилками вен. Поза была почти жертвенной – так ложатся люди, полностью доверяющие тому, кто будет производить над ними некие действия. Сонхва почувствовал приступ тошноты.       Он включил мониторы. Экраны ожили, засветились мягким зеленоватым светом. По ним побежали линии – зубчатые, ритмичные. Сердцебиение: ровное, сильное, шестьдесят четыре удара в минуту. Электроэнцефалограмма: спокойный альфа-ритм, характерный для расслабленного бодрствования. Никаких отклонений. Никаких поводов для беспокойства.              – Показатели в норме, – произнес Сонхва, и его голос прозвучал как-то отстраненно, словно он комментировал чей-то чужой эксперимент. – Я начинаю.              Он взял шприц. Тот самый, с «Сомнумом». Игла тонкая, острая, блеснула в свете ламп. Сонхва обработал место укола спиртовой салфеткой. Запах спирта ударил в ноздри – резкий, медицинский, отрезвляющий.              – Руку, – сказал он.              Хонджун молча протянул левую руку. Сонхва пережал плечо жгутом, затянул эластичную ленту туже, чем следовало. Вены на сгибе локтя набухли, проступили отчетливее. Он нашел ту, что была ближе к поверхности – тонкую, но хорошо видимую.              – Доза: пятнадцать миллилитров, – произнес он вслух, следуя протоколу. – Время: восемь часов пятьдесят три минуты. Начинаю введение.              Игла вошла в вену почти безболезненно – по крайней мере, Хонджун не вздрогнул. Поршень шприца двинулся вниз, медленно, миллиметр за миллиметром. Прозрачная жидкость смешивалась с кровью, исчезала в кровотоке, устремляясь к сердцу, а оттуда – к мозгу.              – Холодно, – сказал Хонджун. Его голос был спокойным, почти созерцательным. – Очень странное ощущение. Как будто ледяная вода течет по венам. Но не неприятно. Скорее... любопытно.       – Это ожидаемая реакция, – механически ответил Сонхва, не отрывая глаз от мониторов. – Препарат снижает температуру тела. Продолжай говорить. Мне нужно отслеживать твое сознание.       – Хорошо, – Хонджун говорил медленно, растягивая слова, но все еще связно. – Я чувствую, как замедляются мысли. Это похоже на... засыпание. Но другое. Как будто кто-то выключает свет в комнатах одну за другой. Сначала гаснут периферийные лампы – мелкие заботы, планы на день, воспоминания о том, что я ел на завтрак. Потом – центральные. Я перестаю думать о вас, профессор. О лаборатории. О том, где я нахожусь...              Сонхва бросил быстрый взгляд на ЭЭГ. Альфа-ритм сменялся тета-волнами – более медленными, более глубокими. Мозг засыпал. Или умирал. Разница между этими процессами была сейчас почти неуловимой.              – Продолжай, – сказал он, сжимая в руке шприц с антидотом. Пальцы были липкими от пота.       – Я... – Хонджун запнулся. Его зрачки расширились, затапливая радужку чернотой. – Я больше не чувствую тела. Это странно. Я знаю, что оно есть, но я его не ощущаю. Словно я – просто точка сознания, парящая в пустоте. Ни рук, ни ног, ни туловища. Только мысли. И они тоже... затухают.              На мониторе ЭЭГ одна из линий дрогнула и начала выравниваться. Активность коры головного мозга снижалась. Сонхва видел это, и его сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.              – Хонджун, – позвал он. – Ты еще слышишь меня?              Пауза. Длинная, тягучая, как расплавленный воск.              – Слышу, – донесся едва различимый шепот. – Вы... мой единственный... якорь. Сейчас. Здесь. Только вы. И я.              Веки Хонджуна дрогнули и медленно опустились. Ресницы – темные, длинные – легли на щеки. Лицо расслабилось, разгладилось, приобрело то особенное выражение умиротворения, какое бывает у глубоко спящих людей. Или у мертвых.       Сонхва смотрел на таймер. Прошло две минуты. Еще шестьдесят секунд – и он должен будет ввести антидот. Таков был протокол. Три минуты клинической смерти. Не больше.              На отметке две минуты пятьдесят восемь секунд все пошло не так.              ЭЭГ, которая до этого показывала ровные, предсказуемые дельта-волны, вдруг взорвалась хаотической активностью. Линия на экране заметалась, выписывая острые, рваные пики. Бета-волны. Гамма-волны. Мозг Хонджуна, который должен был быть пустым, вдруг вспыхнул с интенсивностью, в несколько раз превышающей нормальную.              – Нет! – закричал Сонхва, бросаясь к кушетке. – Хонджун!              Тело студента выгнулось дугой. Мышцы спины сократились с такой силой, что позвоночник захрустел. Голова запрокинулась, открывая горло с выступающим кадыком. Руки и ноги забились в конвульсиях – беспорядочных, страшных, неконтролируемых. Глаза открылись, но зрачки закатились под верхние веки, оставив только белки – жуткие, невидящие.              – Хонджун! Ты меня слышишь?!              Из горла студента вырвался звук – низкий, булькающий, нечеловеческий. Не крик и не стон, а что-то среднее, словно воздух выходил из легких через воду. Пена появилась в уголке губ – белая, пузырчатая.       Сонхва действовал на автопилоте. Он схватил шприц с антидотом, другой рукой нащупал вену на руке Хонджуна – это было непросто, потому что тело билось в судорогах, – и вонзил иглу. Поршень ушел вниз до упора. Жидкость – прозрачная, с желтоватым оттенком – смешалась с кровью.              – Давай! – орал Сонхва, не узнавая собственный голос. – Давай же! Возвращайся!              Ничего не менялось.       Судороги продолжались еще несколько секунд – мучительно долгих, растянутых во времени. А затем тело Хонджуна обмякло. Сразу, резко, словно кто-то перерезал невидимые нити, державшие его в напряжении. Руки упали на кушетку. Ноги вытянулись. Подбородок опустился.       И наступила тишина.              ЭЭГ показывала изоэлектрическую линию. Прямую. Ровную. Абсолютную. Ни одной волны, ни одного всплеска, ни одного намека на электрическую активность. Мозг Ким Хонджуна перестал функционировать.       Кардиомонитор взвыл – пронзительный, режущий слух сигнал тревоги. Сердце остановилось.              – Нет, – прошептал Сонхва. – Нет, нет, нет, нет...              Он бросился к Хонджуну, схватил за плечи, начал трясти. Голова студента моталась из стороны в сторону – безвольно, как у тряпичной куклы. Кожа еще сохраняла тепло, но под ней уже не было жизни – только инертная, застывающая материя.              – Хонджун! Ты обещал! Ты обещал мне, что вернешься!              Ответа не было.       Сонхва начал реанимацию. Он помнил все этапы – этому учили еще в медицинском, до того, как он ушел в чистую науку. Непрямой массаж сердца. Тридцать нажатий. Два вдоха. Руки сцеплены в замок, основание ладони на грудине, ритмичное давление. Раз, два, три... до тридцати.       Ребра Хонджуна трещали под его руками. Этот звук – влажный, хрусткий – Сонхва запомнит на всю оставшуюся жизнь. Как и ощущение хрупкости человеческого тела, которое, казалось бы, должно быть прочным, но на деле ломается с пугающей легкостью.       Затем искусственное дыхание. Он зажал нос Хонджуна, прижался губами к его губам и выдохнул воздух в неподвижные легкие. Губы были холодными. С них исчезла вся жизнь, вся теплота. Остался только вкус – слабый, металлический, с примесью пены.       Он продолжал. Тридцать нажатий. Два вдоха. Тридцать нажатий. Два вдоха. Руки болели от усилий, пот заливал глаза, но он продолжал, потому что остановиться означало признать поражение, означало признать, что он убил своего студента.              Сколько это длилось? Десять минут? Двадцать? Тридцать?              Время потеряло смысл. Оно превратилось в вязкую, аморфную субстанцию, в которой не было ни прошлого, ни будущего – только бесконечное, цикличное настоящее. Нажатие. Вдох. Нажатие. Вдох.       В какой-то момент Сонхва понял, что кричит. Из его горла вырывался звук – не слова, а сплошной, непрерывный вой, похожий на тот, что издают смертельно раненые животные. Вой ужаса. Вой вины. Вой отчаяния.       Кто-то оттаскивал его от тела. Чьи-то руки – сильные, чужие. Голоса – встревоженные, громкие. Сонхва не понимал, кто это. Когда приехала скорая, он не помнил. Он не помнил, как вызывал ее. Возможно, сработала автоматическая сигнализация, подключенная к кардиомонитору. Возможно, кто-то из ночной смены услышал крики и вызвал помощь.       Его оттащили в угол лаборатории, усадили на стул. Перед глазами мелькали чужие лица – врачи, медсестры, кто-то из охраны. Они суетились вокруг кушетки, где лежало тело. Они тоже пытались реанимировать. Но Сонхва уже знал: это бесполезно. Потому что мозг Хонджуна умер. Умер в ту самую секунду, когда на ЭЭГ появилась изоэлектрическая линия. Все остальное было лишь агонией тела, которое еще не поняло, что его хозяин ушел навсегда.              – Время смерти: девять часов двадцать три минуты, – донесся до него чей-то голос, ровный и бесстрастный. – Причина: обширный отек головного мозга, вызванный экспериментальным препаратом. Отказ стволовых структур.              Сонхва сидел на стуле, прижимая к груди руки, которыми только что пытался вернуть Хонджуна к жизни. По этим рукам текли слезы – горячие, обильные, совершенно беззвучные. Он не рыдал. Он просто плакал, не мигая, не вытирая лица, и слезы капали на белый лабораторный халат, оставляя на нем темные пятна.       Врачи говорили что-то еще. Задавали вопросы. Он не слышал. Его мир схлопнулся до размеров этой лаборатории, этой кушетки, этого тела, накрытого простыней. Все остальное перестало существовать.       Он убил его. Своими руками. Своим препаратом. Своим согласием. Своей проклятой, непростительной слабостью.       И теперь ему предстояло жить с этим знанием.