Точка невозврата

      Это случилось в начале декабря. Снег еще не выпал, но земля уже промерзла и звенела под ногами, словно натянутая струна. Небо было низким, тяжелым, затянутым сплошной серой пеленой, из которой время от времени начинал сеяться мелкий, колючий дождь вперемешку с ледяной крупой.       Пак Сонхва проснулся в то утро с необычным чувством. Чувством решимости.       Он больше не мог ждать. Полтора года в инвалидном кресле, полтора года унижений, боли и беспросветного отчаяния сделали свое дело. Он исчерпал себя до дна. До самого последнего нейрона. До последней капли воли.       Сегодня все закончится.       План созрел в его голове не сразу. Он обдумывал его неделями, тщательно, с той же методичностью, с какой когда-то планировал эксперименты. У него не было доступа к лекарствам – медсестры следили за тем, чтобы он принимал таблетки строго под наблюдением. У него не было доступа к острым предметам – его по-прежнему содержали в палате, где не было ничего опаснее пластиковой ложки. Но у него было кое-что другое.       Зеркало.       Маленькое, круглое зеркальце в ванной комнате при палате. Оно было прикручено к стене, но Сонхва заметил, что один из шурупов расшатался – видимо, от постоянной влажности. Потребовалось несколько недель, чтобы расшатать его окончательно. Он делал это по ночам, когда персонал спал, – подковыривал шуруп ногтями, пока те не начинали кровоточить, потом краем пластиковой расчески, которую ему оставляли на тумбочке. Медленная, кропотливая работа. Но время у него было.       Этой ночью шуруп наконец поддался. Зеркало упало в раковину и разбилось на несколько крупных осколков. Сонхва выбрал самый большой – длинный, острый, похожий на примитивный кинжал, – и спрятал его под матрасом, тщательно замев следы.       А потом он стал ждать.       Утро пришло серое, тусклое, словно природа сама оплакивала то, что должно было случиться. Сонхва позавтракал – механически, не чувствуя вкуса, – и позволил санитарам пересадить себя в кресло. Он подкатил его к окну, как делал каждое утро, и уставился на голые ветви деревьев, чернеющие на фоне свинцового неба.       Осколок лежал у него в рукаве. Холодный. Острый. Тяжелый – не физически, а той особенной тяжестью, которую имеют предметы, предназначенные для судьбоносных действий.       В палату зашла медсестра – проверить показатели, измерить давление. Сонхва улыбнулся ей – слабой, вымученной улыбкой, – и сказал, что хочет побыть один. Это была обычная просьба, которую он повторял каждый день. Медсестра кивнула и вышла, плотно прикрыв дверь.       Он остался один. Вернее, почти один.              – Вот и все, – прошептал Сонхва, глядя в угол, где стоял Хонджун. – Сегодня. Сейчас. Я иду к тебе.              Призрак молчал, как всегда. Но Сонхва показалось, что его глаза – черные, бездонные – блеснули ярче обычного. Или это просто свет так упал.       Он вытащил осколок из рукава. Тот блеснул в тусклом дневном свете – холодно, безжалостно. Сонхва поднес его к запястью и замер.       Рука дрожала. Не от страха – от слабости. Мышцы атрофировались за полтора года неподвижности, и даже такое простое действие, как удержать осколок, требовало усилий.              – Я не боюсь, – сказал он вслух, словно убеждая кого-то невидимого. – Я больше ничего не боюсь. Я видел Ничто. Я живу в Ничто уже полтора года. Теперь я хочу только одного – чтобы это закончилось.              Осколок впился в кожу. Появилась кровь – сначала тонкая алая ниточка, потом обильнее, быстрее. Сонхва полоснул еще раз – глубже, решительнее. Боль была острой, но мимолетной, почти незначительной по сравнению с той болью, которую он испытывал каждый день.       Он переложил осколок в левую руку и повторил то же самое с правым запястьем. Это было сложнее – левая рука слушалась хуже, дрожала сильнее. Но ему удалось.       Кровь потекла по пальцам, закапала на больничный халат, на пол, на колеса инвалидного кресла. Она была горячей – удивительно горячей по сравнению с холодным воздухом палаты. Сонхва смотрел на нее завороженно, как на какое-то чудо. Последняя работа его тела. Последний акт неповиновения этой проклятой жизни.       Он откинулся на спинку кресла. Силы уходили – быстро, как вода в песок. В глазах начало темнеть. Звуки стали приглушенными, далекими, словно доносились из другого мира.       Но прежде чем темнота сомкнулась окончательно, он увидел это.       Хонджун вышел из угла.       Не растаял, не исчез – а именно вышел, шагнул вперед, и его шаги были настоящими, реальными, производящими звук – легкий, почти неслышный шорох подошв по линолеуму. Он приблизился к креслу и остановился прямо перед Сонхва.       Теперь Сонхва мог разглядеть его лицо во всех деталях. Оно было точно таким же, как в тот последний день – молодым, живым, с гладкой кожей и яркими голубыми волосами. Но выражение... Выражение изменилось. В нем больше не было той отстраненной, изучающей холодности. В нем была теплота. Понимание. Почти нежность.              – Ну наконец-то, – сказал Хонджун, и его голос – впервые за полтора года – прозвучал не в голове Сонхва, а в реальности, в воздухе палаты. Он был спокойным, мягким, обволакивающим. – Я так долго ждал, когда вы перестанете бояться, профессор.              Сонхва хотел ответить – но не мог. Его губы шевельнулись, но не издали ни звука. Кровь продолжала капать на пол – ритмично, как метроном, отсчитывающий последние секунды.              – Вы не бойтесь, – продолжал Хонджун. – Там, куда вы идете, нет ничего страшного. Я проверял. Там просто покой. Тишина. И нет вины. Нет боли. Нет воспоминаний.              Он протянул руку и коснулся щеки Сонхва. Прикосновение было холодным – как тогда, в лаборатории, когда Хонджун касался стекла холодильника. Но под этим холодом ощущалось что-то еще. Что-то похожее на прощение.              – Вы наказали себя достаточно, профессор Пак, – сказал Хонджун. – Больше, чем того заслуживали. Теперь можно и отдохнуть.              Сонхва закрыл глаза. Темнота была теплой, мягкой, принимающей. Она обняла его, как мать обнимает ребенка, и потянула куда-то вниз – медленно, бережно, без боли и страха.       Последнее, что он почувствовал, – легкое, почти невесомое прикосновение к своему лбу. Словно кто-то поцеловал его на прощание. Или просто поправил прядь седых волос.       Последнее, что он услышал, – тихий, умиротворенный голос:              – Спите, профессор. Теперь уже можно.              И Пак Сонхва ушел.                     Медицинская карта пациента №347 была закрыта в тот же день. Время смерти зафиксировали в 15:47. Причина: острая кровопотеря в результате суицида. Тело обнаружила медсестра, зашедшая для планового осмотра. Она же потом рассказывала коллегам – шепотом, нервно оглядываясь, – что в палате было холодно, как в морге, хотя отопление работало исправно. И что на губах покойного застыла странная, почти блаженная улыбка, совершенно не свойственная человеку, который только что покончил с собой.       Никто не знал, что делать с этой информацией. В конце концов ее списали на игру света, на разыгравшееся воображение, на что угодно. Люди вообще предпочитают не думать о том, чего не могут объяснить.       А в углу палаты, на полу у окна, где обычно стояла тень, нашли небольшой сухой лепесток сакуры – хотя сакура в этом климате не росла и не могла расти. Его тоже списали на случайность. Может быть, занесло ветром из чьего-то букета. Может быть, прилип к одежде посетителя.       Правда, как всегда, была куда более странной.       Пак Сонхва и Ким Хонджун встретились там, где не было ни приборов, ни формул, ни мониторов, ни изоэлектрических линий. В том самом Ничто, которое они так хотели исследовать. И Ничто приняло их – не как хозяин, а как дом.       Говорят, чувство вины сильнее смерти. Но, возможно, прощение сильнее их обоих.