Сталь и вишнёвый пепел

Вечер ворвался в город душным грозовым фронтом, но дождь так и не пошёл, оставив небо над головой Минхо тяжёлым, иссиня-чёрным, налитым свинцом. В его боксе в кастом-мастерской горела лишь одна лампа под потолком, выхватывая из темноты хромированные детали разобранного круизера и острые углы массивного верстака. Минхо сидел на низком табурете, лениво обтирая ветошью руки, испачканные в тёмном масле. Перед ним на куске чистой кожи лежал личный мобильный телефон — старая модель, без лишних наворотов, которую он держал только для самых близких и для тех дел, о которых не стоило знать налоговой или конкурентам по автосалонам. Он смотрел на экран уже минут двадцать. Цифры номера, который Джисон успел продиктовать ему перед тем, как сбежать, были забиты в контакты под лаконичным «Колючка». Минхо затянулся сигаретой, выпуская плотную струю дыма в сторону приоткрытых ворот, откуда тянуло ночной прохладой и запахом мокрого асфальта. Его внутренний альфа, обычно ленивый и глухой к чужим проблемам, сейчас ворочался под рёбрами, требуя действий. Тридцать пять лет — возраст, когда ты ценишь комфорт, предсказуемость и тишину. У него было всё: статус, деньги, уважение в криминальных и легальных кругах. Но этот чертов студент сломал всю его выверенную систему координат всего за пару случайных встреч. Пальцы в татуировках зависли над клавиатурой. Минхо редко сомневался, но сейчас он понимал: один неверный шаг, одно слишком прямое сообщение — и этот зашуганный зверёк снова спрячется в свою норку, ощетинившись всеми иглами. *«Дома? Всё нормально?»* — написал Минхо, нажал «отправить» и отбросил телефон на верстак, словно тот обжёг ему пальцы. Ответ пришёл только через полтора часа, когда Минхо уже успел собрать коробку передач и трижды проклясть себя за навязчивость. *«Да. Он спит. Зачем ты пишешь?»* Строчки дышали настороженностью. Минхо буквально видел, как Джисон сидит где-нибудь в темноте ванной или под одеялом, судорожно оглядываясь на дверь, чтобы не разбудить своего надзирателя. *«Проверить, цел ли ты после своей пробежки. Синяков новых нет?»* *«Нет. И прекрати об этом говорить. Чонгу просто был расстроен из-за работы. Он не плохой, он заботится обо мне. Ты ничего не понимаешь в наших отношениях».* Минхо горько усмехнулся, качая головой. Этот классический синдром жертвы, защищающей своего мучителя, вызывал у него глухое раздражение вперемешку с острой, колющей жалостью. Он набрал ответ, едва не вбивая пальцы в экран: *«Заботится? Малыш, когда заботятся, не заставляют дрожать от каждого звонка. Когда любят, не оставляют следы от пальцев на лице. Хватит врать себе. Тебе двадцать три, у тебя вся жизнь впереди, а ты хоронишь себя в этой клетке».* Экран долго оставался тёмным. Минхо видел, как в мессенджере то появлялась, то исчезала строчка «печатает...». Джисон боролся сам с собой. Его острый язык явно рвался в бой, парень хотел защитить свой привычный, пусть и уродливый мир, к которому он привык за два года. *«Ты не имеешь права мне это говорить! Ты меня даже не знаешь! Ну подвёз один раз, ну заступился в клубе — и что, теперь думаешь, что можешь учить меня жить? У тебя самого небось никого нет, раз ты один по ночам на своём дурацком мотоцикле катаешься и к чужим парням лезешь!»* Минхо тихо рассмеялся в кулак. Вот он, настоящий Джисон. Колючий, дерзкий, кусающийся при первой же угрозе. Это было гораздо лучше, чем то покорное, тихое существо, которое покорно шло за Чонгу у подъезда. *«Огрызаешься — значит, живой. Это хорошо»,* — отправил Минхо. — *«А катаюсь я, потому что байки — это единственное, что не врёт. В отличие от людей. Ладно, спи, колючка. Завтра в это же время напишу. И попробуй только не ответить».* *«Я не обязан тебе отвечать! И вообще, я заблокирую тебя!»* — прилетело вдогонку. Но Минхо знал, что не заблокирует. Если бы Джисон действительно хотел оборвать эту связь, он бы сделал это ещё на заправке. Омеге нужен был этот глоток свежего воздуха, эта невидимая нить, связывающая его с кем-то, кто не пытался его контролировать, а просто стоял рядом, готовый защитить. --- Следующая неделя превратилась в странный, скрытый от чужих глаз ритуал. Они переписывались каждый день, но строго поздней ночью, когда Чонгу засыпал после очередной порции алкоголя или уходил на свои «деловые встречи», которые, как прекрасно понимал Минхо, были обычными изменами. В этих ночных разговорах Джисон постепенно, сам того не замечая, начал раскрываться. Его сообщения становились длиннее, в них появлялось больше живых эмоций. Он рассказывал Минхо о своих проектах в университете, о том, как тяжело даётся архитектурная графика, о том, что мечтает построить дом с огромными окнами на берегу океана. Минхо слушал — вернее, читал — затаив дыхание. Он узнавал Джисона настоящим: весёлым, невероятно талантливым, с немного детским, но таким чистым взглядом на мир, который Чонгу ещё не успел окончательно растоптать. В ответ Минхо иногда присылал ему фотографии из мастерской — детали двигателей, чертежи кастомных рам или просто ночные пейзажи города, снятые с высоты смотровой площадки. О своём легальном бизнесе и автосалонах он по-прежнему молчал — не хотел портить эту атмосферу простоты. Для Джисона он оставался суровым, взрослым байкером, и Минхо это полностью устраивало. Но идиллия не могла длиться долго. В пятницу переписка оборвалась. Минхо написал своё привычное: *«Как день?»* в одиннадцать вечера, но сообщение так и осталось неотмеченным как прочитанное. В двенадцать — тишина. В час ночи — глухо. Внутри Минхо начало расти нехорошее, тяжёлое предчувствие. Доминантный альфа внутри него буквально встал на дыбы, требуя немедленно сорваться с места. Мужчина не стал дожидаться утра. Он натянул косуху, схватил шлем и уже через минуту выжимал полную скорость из своего «Кавасаки», со свистом пролетая редкие ночные светофоры. Когда он подкатил к знакомому подъезду в спальном районе, на часах было около двух ночи. Окна квартиры Джисона на третьем этаже были темными, но стоило Минхо заглушить мотор, как до его чуткого слуха донёсся резкий, пронзительный звук бьющегося стекла, долетевший со стороны двора. Минхо мгновенно взлетел по ступеням крыльца, ворвался в подъезд и через три ступеньки рванул на третий этаж. У двери нужной квартиры он остановился, тяжело дыша и прислушиваясь. Из-за тонкой деревянной двери доносился приглушённый, яростный голос Чонгу: — Ты думал, я идиот?! Думал, я не замечу, как ты в телефоне постоянно торчишь?! С кем ты там переписываешься, тварь?! С тем мудилой на байке?! — Чонгу, нет! Пожалуйста, отпусти, это просто однокурсник, мы обсуждали чертежи! — умоляющий, захлёбывающийся слезами голос Джисона полоснул Минхо по сердцу, как бритва. Раздался глухой удар, словно кого-то с силой толкнули на стену, а затем — тихий, полный боли вскрик омеги. Запах испуганной, горькой вишни просочился даже через дверные щели, смешиваясь с агрессивным, гнилостным запахом Чонгу. В этот момент у Минхо окончательно сорвало планку. Вся его тридцатипятилетняя выдержка, весь контроль и легальный статус полетели к чертям. Он сделал шаг назад, сгруппировался и со всей силы впечатал тяжёлый армейский ботинок в район дверного замка. Старая деревянная дверь хрустнула, но выдержала. Минхо рыкнул, вкладывая в следующий удар всю свою мощь доминантного альфы, весящего под девяносто килограммов чистых мышц. С оглушительным треском косяк вылетел, и дверь распахнулась, ударившись о стену коридора. Минхо ворвался в квартиру, как карающий пророк. Картина, отрывшаяся его глазам в полумраке прихожей, заставила его кровь закипеть. Джисон сидел на полу, прижимаясь спиной к тумбочке, его губа была разбита, а из носа текла тонкая струйка крови. Перед ним стоял Чонгу, держа в руке замахнувшийся кожаный ремень. Увидев Минхо, Чонгу на секунду опешил, его лицо побледнело, но он попытался взять ситуацию под контроль: — Ты... ты как сюда ворвался, ублюдок?! Это частная собственность! Я полицию вызову! Минхо не произнёс ни слова. На его лице не было ни одной эмоции — только мертвенная, ледяная пустота, которая была страшнее любого крика. Он сделал один стремительный шаг вперёд, перехватил занесённую руку Чонгу с ремнём, вывернул её с сухим хрустом сустава и, не давая тому даже закричать от боли, нанёс короткий, страшный удар снизу вверх прямо в челюсть альфы. Чонгу отлетел назад, сбивая вешалку с одеждой, и тяжело рухнул на пол, мгновенно теряя сознание. Из его прокушенного языка на линолеум закапала кровь. Минхо даже не взглянул на поверженного врага. Он тяжело дышал, его огромные кулаки подрагивали от переизбытка адреналина. Мужчина медленно повернулся к Джисону и опустился перед ним на одно колено. Омега сжался в комок, судорожно всхлипывая и пряча лицо в ладонях. Он весь дрожал, как осенний лист, полностью сломленный очередным актом насилия. — Джисон... — тихо, сменив ярость на безграничную нежность, позвал Минхо. Он аккуратно, едва дыша, потянул руки к парню. — Всё кончено. Я здесь. Он больше тебя не тронет. Джисон медленно отнял ладони от лица. Его глаза, полные первобытного ужаса, сфокусировались на лице Минхо. Увидев этот знакомый, тёплый взгляд, омега вдруг издал тихий, жалобный звук и, полностью растеряв все свои колючки, просто рухнул вперёд, утыкаясь носом в шею Минхо. Он вцепился пальцами в его косуху так сильно, будто тонул, и зарыдал в голос — громко, навзрыд, отпуская всю ту боль, что копилась в нём годами. Минхо крепко обнял его, прижимая к своей груди, укрывая от всего мира своими широкими плечами. Его сильный запах табака и кожи мгновенно окутал Джисона плотным коконом, глуша страх и даря такое долгожданное, абсолютное умиротворение. — Я забираю тебя отсюда, — тихо, но непреклонно произнёс Минхо, целуя омегу в макушку. — Насовсем.