Сталь и вишнёвый пепел

Год — это много или мало? Для архитектора это время, за которое пустой, продуваемый ветрами пустырь успевает превратиться в прочный, отлитый в бетоне и стекле фундамент. Для байкера это тысячи километров сожжённого асфальта, сменившиеся комплекты шин и сотни литров бензина. Для Хан Джисона год стал целой жизнью. Жизнью, в которой больше не было страха. Сентябрьское солнце уже не грело, а лишь подсвечивало золотом верхушки многоэтажек Сеула. В огромных окнах пентхауса отражалось прозрачное, пронзительно-голубое осеннее небо. В квартире царил тот самый живой, благословенный беспорядок, который Минхо когда-то назвал «магией колючки». На журнальном столике у дивана громоздились тяжелые тома по истории современной архитектуры, рядом сиротливо лежала любимая баночка виноградного бальзама для губ Джисона, а на вешалке в прихожей массивная косуха Минхо из плотной воловьей кожи по-хозяйски укрывала собой мягкий оливковый кардиган омеги. Джисон проснулся от того, что по его лицу скользнул прохладный сквозняк — Минхо снова забыл закрыть балконную дверь после утренней сигареты. Омега лениво потянулся под тяжелым, пуховым одеялом, чувствуя себя абсолютно, оглушительно счастливым. За этот год его тело изменилось: ушла болезненная худоба и вечное, судорожное напряжение в плечах. Он стал чуть шире в плечах, кожа приобрела здоровый, нежный оттенок, а пушистые светлые волосы отросли, мягко падая на глаза. Но самое главное — его запах. Вишня больше не пахла перезрелым, гниющим сиропом страха. Теперь это был чистый, дорогой, терпкий аромат спелой ягоды, согретой солнцем и сдобренной едва заметной кислинкой его неизменного дерзкого характера. Из глубины квартиры донеслись тихие шаги. Джисон даже не повернул головы — он знал этот шаг наизусть. Тяжелый, уверенный, мерный. Шаг хозяина. Минхо вошел в спальню, неся в одной руке большую кружку свежесваренного кофе, а в другой — запотевшую бутылку вишневого сока для своего омеги. За этот год тридцатишестилетний альфа, казалось, стал еще более монументальным. На нем были только свободные черные домашние штаны. Его рельефный торс, забитый сложными, переплетающимися татуировками, двигался со звериной грацией. На шее, прямо под челюстью, поблёскивал росчерк старого шрама, но взгляд темных, почти черных глаз, направленный на кровать, был жидким, концентрированным золотом. — Проснулся, соня? — голос Минхо спросонья был неприлично низким, с хриплыми, вибрирующими нотками, от которых у Джисона мгновенно побежали мурашки по бедрам. Альфа поставил напитки на прикроватную тумбочку и опустился на край матраса. Кровать жалобно скрипнула под его весом. Минхо наклонился вперед, опираясь ладонями по обе стороны от головы Джисона, и в нос омеге сразу ударил этот умопомрачительный, ставший наркотиком коктейль: дорогой табак, крепкий кофе и тяжелый, удушающе-притягательный мускусный феромон доминантного альфы. — Хватит на меня так смотреть, большой альфа, — сонно пробормотал Джисон, хотя сам уже вовсю улыбался, протягивая тонкие руки и зарываясь пальцами в отросшие темные волосы мужчины. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь съесть. Прямо с одеялом. — А я хочу, — Минхо прищурился, и в его глазах плясали те самые опасные, дерзкие чертята, которых Джисон когда-то испугался в клубе, а теперь обожал всем сердцем. — Я целый год каждое утро просыпаюсь с мыслью о том, что готов сожрать тебя целиком, Хан Джисон. И мне всё мало. Мой внутренний альфа скоро с ума сойдет от этого запаха. Мужчина наклонился ниже и прижался губами к округлой щеке Джисона, затем медленно, с расстановкой, поцеловал его в кончик носа, в закрытые веки и, наконец, спустился к шее. Его горячие губы и легкая щетина коснулись нежной кожи прямо там, где пульсировала жилка. Джисон сладко выдохнул, прогибаясь в спине и подставляя шею под эти собственнические, тяжелые ласки. За этот год их любовь превратилась в какое-то абсолютное, граничащее с безумием притяжение. Это не было тихим, пасторальным романом — это была стихия. Они горели друг другом. Минхо, сильный, закрытый мужчина с жестким криминальным прошлым и успешным легальным бизнесом, оказался способен на такую всепоглощающую, яростную нежность, от которой у Джисона поначалу кружилась голова. Альфа контролировал каждый шаг омеги, но это больше не было удушающей клеткой, как у Чонгу. Это была броня. Мощная, непробиваемая броня, внутри которой Джисону позволялось всё: язвить, капризничать, разбрасывать чертежи по всему пентхаусу, смеяться до хрипоты и кусать плечи альфы в порыве страсти. — Минхо... подожди, кофе остынет, — слабо попытался воззвать к разуму Джисон, хотя его собственные пальцы уже судорожно сжимали рельефные мышцы на спине альфы, оглаживая замысловатые узоры татуировок. — К черту кофе, — глухо рыкнул Минхо прямо ему в кожу. Минхо одним резким, но удивительно бережным движением откинул тяжелое одеяло в сторону. Джисон остался лежать перед ним в одной лишь шелковой изумрудной рубашке — той самой, от костюма, который Минхо купил ему для первого выхода в свет. Рубашка была расстегнута наполовину, открывая бледную грудь, на которой среди старых, едва заметных шрамов красовались свежие, яркие отметины — следы ночных поцелуев Минхо. Взгляд альфы мгновенно потемнел, наливаясь первобытной, собственнической агрессией. Этот мужчина не умел делиться и не умел любить наполовину. Если он забирал себе омегу, то забирал до последнего вздоха, до каждой капли кожи. Минхо перехватил запястья Джисона одной рукой, легко фиксируя их над головой парня и глубоко вжимая в мягкий матрас. Его вторая ладонь — крупная, горячая, мозолистая от работы с металлом в мастерской — легла на внутреннюю сторону бедра омеги, медленно поднимаясь вверх по шелковистой коже. Джисон судорожно вздохнул, когда пальцы альфы сжали его плоть чуть выше колена, заставляя парня инстинктивно податься навстречу этому требовательному прикосновению. — Ты мой, колючка? — Минхо опустился ниже, и его пах, обтянутый тонкой домашней тканью, тяжело и ощутимо прижался к бедрам Джисона. В этом вопросе не было неуверенности — это было требование полного, абсолютного подчинения их общей страсти. — Твой... — выдохнул Джисон, и его глаза затуманились от затапливающего удовольствия. Запах вишни буквально взорвался в спальне, смешиваясь с горьковатым, мускусным феромоном альфы, отчего воздух в комнате стал густым и горячим. — Весь твой, Минхо... Ну же, я хочу тебя. Минхо не заставил себя ждать. Он обрушился на его губы голодным, сокрушительным поцелуем, одновременно с этим грубовато, но точно запускала ладонь под подол шелковой рубашки. Пальцы альфы скользнули по плоскому, поджатому животу Джисона, заставляя его мышцы судорожно сокращаться от ласки. Джисон тихо, рвано застонал прямо в губы мужчины, когда мозолистая ладонь спустилась ниже, уверенно накрывая его пах. Минхо ласкал его без капли стеснения — уверенно, по-хозяйски, прекрасно зная каждую чувствительную точку на теле своего омеги за этот год. Он сжимал, поглаживая, заставляя Джисона выгибаться в спине, ловить ртом воздух и хныкать от невыносимого, сладкого напряжения. Свободная рука омеги, которую Минхо наконец отпустил, судорожно вцепилась в забитое татуировками плечо альфы, ногти впивались в плотные мышцы, оставляя красные следы. — Посмотри на меня, — приказал Минхо хриплым, сорванным голосом, прерывая поцелуй, но не останавливая движение руки внизу. Джисон открыл затуманенные, влажные от удовольствия глаза. На его щеках горел лихорадочный румянец, губы блестели и припухли. Он смотрел на своего альфу с абсолютным, безграничным доверием, полностью отдавая себя во власть этой животной страсти. Минхо наклонился и прижался губами к его уху, горячо выдыхая слова, от которых у Джисона внутри всё окончательно расплавилось: — Ты так течешь для меня, малыш. Весь этот запах... ты сводишь меня с ума. Я хочу чувствовать тебя изнутри. Прямо сейчас. Альфа резко подался вперед, разводя колени Джисона в стороны и устраиваясь между них. Его горячая кожа терлась о бедра омеги, создавая невыносимое трение. Минхо спустился поцелуями к его груди, прихватывая зубами ткань рубашки вместе с чувствительным соском, отчего Джисон громко, протяжно вскрикнул, вскидывая голову назад и втираясь бедрами в сильные руки мужчины. Каждое движение Минхо было наполнено яростным желанием обладать, заклеймить, сделать этого омегу частью себя. Они двигались в одном, безумном ритме, подгоняемые удушающим ароматом вишни и табака, теряя связь с реальностью в этой огромной, залитой утренним солнцем постели. Когда они, измотанные и мокрые от пота, наконец достигли пика, Джисон содрогнулся всем телом, намертво переплетая свои ноги с ногами Минхо. Альфа тяжело и глубоко вжался в него в последний раз, глухо рычая омеге в шею и изливая всю свою накопившуюся нежность и страсть. Часы спустя они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Губы Джисона всё еще горели, а на бедрах явственно проступали красноватые отпечатки больших пальцев Минхо. Альфа лениво поглаживал его по ребрам, слушая, как постепенно выравнивается чужое дыхание. — Мы никуда сегодня не поедем, — хрипло констатировал мужчина, целуя омегу в висок. — Твои лекции подождут. А мои контракты пускай сгорят в аду. Я не выпущу тебя из этой квартиры как минимум до завтрашнего утра. Джисон тихо, счастливо хмыкнул, возвращая себе свою привычную дерзкую ухмылку, и сильнее уткнулся носом в его татуированную шею. — Кажется, директор сети автосалонов превращается в ленивого кота. Смотри, большой альфа, если я провалю семестр, чертить фасады за меня будешь ты. Своими руками. — Начерчу, — совершенно серьезно ответил Минхо, глядя на него с такой безграничной, глубокой любовью, что у Джисона на секунду замерло дыхание. — Я построю для тебя целый город, если ты попросишь, колючка. Главное — будь моим. Джисон ничего не ответил. Он просто крепче обнял своего альфу, растворяясь в его тепле и понимая, что их сумасшедшая, интимная и бесконечная любовь — это единственный закон притяжения, который действительно имеет значение.