Сталь и вишнёвый пепел

Осенние сумерки за окном сменились глубокой, бархатной ночью, но в спальне пентхауса время словно остановилось, подчиняясь их собственному, рваному и жаркому ритму. В воздухе стоял плотный, почти осязаемый туман из их ароматов: терпкая, сочная вишня Джисона полностью переплелась с тяжелым мускусом и табачным шлейфом Минхо. Простыни давно были безжалостно скомканы, а изумрудная шелковая рубашка Джисона окончательно лишилась пуговиц, удерживаясь теперь лишь на его подрагивающих плечах. Минхо сидел на постели, откинувшись спиной на массивное кожаное изголовье. Его мощный торс, покрытый сетью темных татуировок, блестел от испарины в тусклом свете ночника. Джисон располагался сверху, оседлав его бедра, и эта позиция давала ему обманчивое чувство контроля, от которого омега пьянел без алкоголя. Его ладони упирались в широкую грудь альфы, чувствуя, как под кожей бешено и сильно перекатываются мышцы. — Минхо... — выдохнул Джисон, и его голос сорвался на тихий, умоляющий стон. Он медленно двинулся бедрами вниз, тесно прижимаясь к разгоряченному телу мужчины и чувствуя, насколько тот тверд и готов. — Я больше не могу просто смотреть. Мне мало. Минхо хрипло рыкнул, и его большие, мозолистые ладони мгновенно взлетели вверх, намертво фиксируя тонкую талию омеги. Его пальцы до боли впились в нежную кожу, оставляя на ней новые темные следы, которые Джисон будет носить всю следующую неделю как личное клеймо своего альфы. — Ты сам этого захотел, колючка, — голос мужчины вибрировал от сдерживаемой, дикой страсти. — Не проси пощады. Минхо резко перехватил его, меняя их положение одним мощным движением. Джисон оказался опрокинут на матрас, а альфа навис сверху, разводя его подрагивающие колени максимально широко и устраиваясь между ними. Взгляд темных глаз Минхо был абсолютно черным — доминантная сущность полностью взяла верх, требуя подчинить, присвоить и заполнить этого омегу целиком, до самого предела. Минхо наклонился, и его горячее дыхание опалило внутреннюю сторону бедра Джисона. Мужчина начал подниматься поцелуями вверх, оставляя влажные, обжигающие следы на чувствительной коже, заставляя Джисона судорожно выгибаться и вжиматься затылком в подушку. Когда губы альфы коснулись самого сокровенного, Джисон громко, протяжно вскрикнул, намертво впиваясь ногтями в рельефные плечи Минхо. Пальцы омеги судорожно сжимали татуированную кожу, пока Минхо готовил его к главному — медленно, изводяще-нежно, но с четким пониманием своей полной власти над этим телом. Джисон плавился под его руками и губами. Весь его дерзкий характер, его иголки и шпильки сейчас трансформировались в чистую, первобытную похоть. Он умоляюще тянул альфу за плечи вверх, требуя большего, требуя избавления от этой сладкой, невыносимой пытки. — Минхо... пожалуйста... войди в меня. Прямо сейчас, я прошу тебя, — хныкал Джисон, и из его затуманенных глаз скатились мелкие слезы удовольствия. Альфа приподнялся на руках, глядя на него сверху вниз. Тяжелый, пульсирующий член Минхо уперся в податливое, горячее анальное отверстие омеги. Мужчина медленно, сантиметр за сантиметром, начал погружаться внутрь, заставляя Джисона задохнуться от полноты и жара, которые ворвались в его тело. Омега резко вскинул бедра навстречу, принимая его полностью, до самого основания, и издал громкий, захлебывающийся стон, который потонул в новом, яростном поцелуе Минхо. Минхо двигался внутри него мощно, глубоко и безжалостно. Каждое его движение было наполнено животной, сокрушительной страстью. Он выходил почти полностью и возвращался обратно с резким, тяжелым толчком, выбивая из Джисона рваные, громкие звуки. Шелковая рубашка окончательно сползла, их мокрые от пота тела с влажным стуком соприкасались в темноте спальни. Запах вишни и табака стал настолько концентрированным, что казалось, им можно задохнуться. Джисон полностью потерял связь с реальностью. Он видел только сильное, забитое татуировками тело над собой, чувствовал невероятный жар внутри и полностью растворялся в этой грубой, но такой необходимой ему доминантной заботе. Минхо перехватил его ноги, закидывая их себе на плечи, что сделало проникновение еще более глубоким, граничащим с легкой, безумной болью, от которой Джисон лишь сильнее сходил с ума, судорожно сжимая мышцы вокруг альфы. — Ты мой омега, Джисон... только моя... — хрипел Минхо прямо ему в губы, ускоряя темп до предела. Его толчки стали частыми, резкими, сокрушительными. — Да... твой... еще... Минхо, сильнее! — кричал Джисон, полностью отдаваясь этому урагану. Вспышка оргазма накрыла их одновременно. Джисон содрогнулся в мощных спазмах, изливаясь прямо на свой плоский живот, в то время как Минхо с глухим, звериным рыком сделал несколько последних, самых глубоких толчков и замер внутри него, содрогаясь всем телом и отдавая своему омеге все свое тепло, всю свою накопившуюся за этот год безумную любовь. Они лежали в тишине ночи, тяжело и часто дыша, не размыкая объятий. Минхо медленно вышел, но тут же притянул обмякшее, подрагивающее тело Джисона к себе, укрывая его пледом и согревая своим теплом. Омега уткнулся носом в его влажную шею, чувствуя, как внутри разливается абсолютный, звенящий покой. Эта интимность, эта безумная страсть скрепила их сильнее любых легальных контрактов и штампов. Они принадлежали друг другу целиком — до самого конца.