Парализованные || Paralyzed

      1948 год       Аромат пьянящей вишни растекся по всей комнате, как густой сироп.       Запах доносился из ванной комнаты. Из крана текла горячая вода, создавая пар в холодной, за пределами ванны, спальне. Вода омывала темные волосы, еще не достигшие оттенком звания «как смоль». Прозрачная жидкость стекала вместе с шампунем, образуя некий ручеек, пока кралась по белоснежной ванне в слив. Нежные руки девушки перебирали пряди, втирая шампунь в волосы. Она не обращала внимания на холод, склонившись над ванной: здесь, безусловно, теплее, чем снаружи.       Когда дверь беззвучно открылась, в помещение вошел парень. На нем была теплая мантия черного цвета, а в руках зажата палочка — изогнутая, с белой поверхностью и костяной рукоятью, напоминающей костлявый палец. Черный пиджак и галстук завязаны как надо под воротником белой рубашки, брюки классические, черные, с идеальными стрелками, на ногах — дерби. Парень выглядел так, словно успел сойти с обложки «Ежедневного пророка», с той страницы, где говорилось о министре магии, не иначе.       Аромат вишни ворвался в сознание — внезапный, как порыв ветра, насыщенный, будто капля летнего зноя. Он бы поморщился. Противный, откровенно противный: миндальные ноты с их вечным намеком на горечь действовали на нервы с первого вдоха. Он презирал подобные запахи: свежая вишня, без сомнений — её аромат струился вокруг: сочный, живой, сладко – кислый, словно сама юность, воплощенная в запахе. Он не выносил этого ягодного аромата, особенно ту самую пьянящую долю, что, казалось, пропитывала воздух насквозь. Люди тщетно пытались воссоздать вишнёвые духи искусственно — аромат был слишком сложен, соткан из тысячи неуловимых оттенков. Но этой девчонке удалось передать его до последнего еле уловимого тона, что безусловно раздражало до покалывания в пальцах. Её версия была безупречна — на все сто, до мурашек, до ощущения, что вот – вот почувствуешь на губах вкус настоящей ягоды.       Желая перестать чувствовать этот аромат, он заметил открытое настежь окно, из – за чего комната порядком остыла. Холодный ветер входил, словно его так и зазывали в гости на чай с вишнями на тарелке. Ткань на кровати, должно быть, приятно бодрящая, должна ощущаться как утренняя роса на лепестке красной розы. Снял с плеча сумку и оставил на комоде, а сам тихими шагами двинулся к раскрытому окну. Пол под ним не скрипел и звуков не издавал, единственный источник шума — ванная комната и она.       — «Я помню этот день, знаете, как будто это было вчера. Я помню все настолько четко, что порой мне становилось страшно от этих детализированных изображений в голове. Помню его идеальную укладку, волос к волоску, не иначе»

***

      За месяц до этого:       Мучительнее всего не находиться в плену, а скорее рассматривать безжизненные стены. Она, наверное, выглядела довольно глупо, когда хлопала глазками, пробегаясь взглядом от одного угла к другому, словно пыталась найти отличие одной части от второй. Ей не нравился серый цвет из – за того, что тот такой тусклый, а эти стены как раз имели этот оттенок. Лучше бы глаза рябило от обилия насыщенных цветов, чем сидеть здесь на старой койке и уставать настолько, что веки слипались от такого тусклого цвета.       Койка под ней довольно стара, часто скрипела при малейшем движении, и, скорее всего, в этом месте это пугало сильнее, чем возможное обитание призраков. Когда она ложилась всем телом, то кости несказанно болели от твердости под собой. Подушка, кажется, набита камнями вместо благословенного пуха или другого наполнителя. Одеяла здесь не имелось, скорее всего, это роскошь. Матрас такой твердый, словно из кирпича, не иначе.       Ее взгляд метнулся в сторону, где стояла передвижная стойка для медикаментов, и она была абсолютно пуста. Всего три полки, старая, без одного колесика, покрыта ржавчиной в некоторых местах. Такая же тусклая, как и эти стены. Окон здесь не имелось, все освещала единственная лампочка на потолке, державшаяся на жестком стержне и одиноко светившая; казалось, вот – вот и потухнет, как и несчастная истощенная девушка.       Выбраться шансов не имелось.       Деревянная и совершенно обычная, непримечательная дверь слева, в паре метров от нее, защищена то ли замком, то ли заклинанием, а палочки при себе у нее не имелось. У нее был единственный ржавый замок, не более, скорее всего постаревший настолько, что, сколько бы ключом она ни вертела, все равно бы не открыла, а ключа у нее и так не было.       В какой – то день дверь отворилась сама. Она услышала скрип, но не повернула головы, по – прежнему не реагируя, когда по комнате раздались шаги. Девушка наконец прикрыла глаза от усталости и дикого желания уснуть, словно это присутствие могло бы успокоить, но нет: ведь тот, кто желает добра, ни за что бы не шел так медленно и не мучил ее этими звуками. Бедняжка привыкла жить в тишине, не говорила сама с собой специально, чтобы не нарушать затишье после шумного Лондона. Это даже можно назвать некой терапией.       А он тогда впервые мог бы сморщить нос от тонкого аромата вишни, но это стало бы проявлением эмоций, чего он не делал почти никогда. Он растекался медленно, как пролитый гранатовый сок. Еще не столь стойкий, но уже ощущался.       — Этот аромат всегда рядом с тобой? — тон его голоса холоден и расчетлив. — Иногда запахи прилипают к людям, как проклятье.       Девушка открыла глаза, взглянула на парня, повернув голову. Она не ожидала увидеть перед собой Тома Реддла, того, кого запомнила семикурсником, пока сама заканчивала третий курс. Она видит, как сильно подчёркнута его аристократичная, почти идеальная внешность: бледная кожа, тёмные волосы, выразительные глаза. В его осанке и манерах скользили уверенность и харизма, благодаря которым он и привлекал внимание многих девушек с пятого курса и старше. Девушка, тогда еще девчонка, лишь хлопала своими карими глазками, а когда ей говорили: «Мелочь, не поймешь», — только надувалась и убегала дальше. Как – то раз, бегая по коридорам — не бесцельно, а с желанием успеть занять парту подальше на рунах — случайно врезалась в него, пискнула своим тогда звонким и, наверное, писклявым голосом: «Простите!», — а после, как ребенок, помчалась дальше.       — «У меня, наверное, должны были появиться вопросы, такие как… а что он здесь делает? Зачем пришел сюда? Ко мне?» А я тогда думала о том, помнит ли он тот случай. Наверное, это было глупо. Точно. Глупо. Но мне тогда без недели восемнадцать, и как – то я не думала о таких вещах, как… Он казался слишком совершенным для меня, и… я совершенно тогда не думала о том, что эта красота… такая правильная. Вы ведь понимаете меня?»       Красота его напоминала мраморную статую: холодная, безупречная, лишенная дыхания жизни.       — А я вас знаю… — ее голос охрип от долгого молчания. — Вы Том Реддл. Слизерин.       — Верно. И если вы помните меня, значит, ваша память слишком хороша для вашей же безопасности, — он выдержал паузу для большего эффекта.       — Я запомнила, когда девушки постарше меня говорили о том, как вы красивы. А мне тогда нравился желтый, они считали, что у меня ужасный вкус. — Фраза произнесена совершенно не к месту. Про цвет звучало глупо, но по – детски искренне. — Они правы, наверно.       — На каком ты факультете? — Том не произносил лишнего, только расчетливо спрашивал все, что ему нужно. Про аромат упомянул вскользь, чтобы прочувствовать почву ее страха, который отсутствовал.       — Гриффиндор.       Красно – золотая. Теперь ясно, откуда в ней бесстрашие, но это не похоже на храбрость, что имел факультет, скорее это передалось от безысходности или отчаяния.       — Гриффиндор… — он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к эху. — Красный и золотой. Цвета огня и золота. Но в тебе нет ни того, ни другого. Ты пепел. А пепел не имеет имени. Но назови его. Я хочу услышать, как ты его произносишь.       — Арли. Арли Сойдере.       Она абсолютно не обращала внимания на его слова. Казалось, вывести ее из себя слишком сложно, а заставить дрожать — просто невозможно, но он Лорд Волдеморт, магглорожденная часть магической Британии уже не произносит его имени, он заставит ее дрожать, но это уже вопрос времени.       — Арли, ты же знаешь о кувшинах магии?       Тогда она нахмурилась. Ее брови свелись почти вместе, опустились к глазам. В ее голове, кажется, происходили некие вычисления. Видимо, она старалась понять, о каком кувшине речь.       — Что за кувшин?       — Это проходят на седьмом курсе, который ты закончила пять месяцев назад. Маглорожденные могут стать кувшином для чужой магии. Они таят в собственном теле чужую силу, благодаря им магия может быть вечной.       Сойдере расслабила брови, и уголки ее губ немного приподнялись. Она слышала о таком на уроках ЗОТИ: профессор говорил об этом, о том, что темные маги могут воспользоваться такими, как они, чтобы заточить в них свою магию и черпать ее в безмерных количествах. Он говорил о том, что это создано специально, чтобы те имели неограниченный доступ к силе.       В голове всплыли слова профессора:       «Сейчас такие артефакты считаются утраченными, но когда – то это было распространено. Механизм прост, но чудовищен, — объяснял он тихо, рисуя на доске схему. — Темный маг создает привязку: аура жертвы становится резонатором. Каждый всплеск эмоций — радость, гнев, боль — усиливает поток. Со временем сосуд теряет личность, превращаясь в чистый канал. Они подпитываются страхом, отчаянием, самой сутью жертвы. Но цена… Цена слишком высока».       По спине табуном пробежались холодные мурашки. За все это время она впервые испытала столь масштабный страх в его присутствии. Он стоял в стороне, рядом с дверью; создавалось впечатление, что выхода из этой комнаты и вовсе нет. Мурашки образовались и на руках, волосы там же встали дыбом. Еще немного — и ее начнет бить мелкая дрожь. Ей хватит слов профессора, чтобы ощутить весь страх, ведь то, что он говорил ужасающим шепотом, полноценно соответствовало ее скромной персоне.       «Запомните, — профессор развернулся к классу, — если встретите кого – то с потухшим взглядом и аурой, похожей на треснутое стекло, бегите. Это может быть сосуд. Они выглядят как люди, но внутри — лишь эхо чужой воли. И если темный маг рядом…»       Он резко оборвал фразу.       Класс молчал, а ей с каждым словом становилось всё тревожнее. Она не знала, на что способны темные маги, предполагала, что они жестоки, раз убивают людей изнутри своей собственной магией, заставляют носить эту магию, как ношу, как гребаного ребенка в животе.       — Вы хотите сделать из меня кувшин для вашей магии? — Арли робко подняла голову и, повернув ее немного в сторону, взглянула на парня.       — Верно, — Реддл кивнул. — Ты недостаточно сильна, чтобы владеть магией — только служить ей.       Голос холоден и расчетлив.       — «И я не думала о том, что будет со мной. Меня это не интересовало. Просто… отец ждал меня дома. Да, я думала об этом. Моя ошибка в том, что я даже не задумывалась о том, что будет дальше. Я слишком юна, мне всего лишь восемнадцать, а он такой красивый… мерзавец. Кровь в жилах стыла, когда он говорил со мной… Кстати, не от страха, я его не боялась тогда. А может… стоило?»

***

      — Психиатрическая больница маггловского Лондона. — Том Реддл вел ее по коридорам вперед, грубо сжимал ее локоть, видимо, чтобы не оставить ей и шанса на побег.       Они сворачивали по грязным коридорам, пока он с презрением окидывал это место коротким взглядом, будто делал одолжение, просто быстро пробегаясь глазами по стенам. Под ногами неровный, потрескавшийся в некоторых местах бетон. Он был уверен, что и в момент, когда эта больница еще не была заброшена, она не имела той стерильности, что присутствовала в больнице Святого Мунго. Для Тома это просто жалкое подобие клетки для животных, потерявших разум. Он брезгливо окинул взглядом облупленные стены и покосившиеся двери. Больничные запахи — лекарства, пот, безысходность, — которые давно должны были выветриться, но не могли, казались ему физически ощутимыми, словно липкая плёнка на коже. В Хогвартсе даже больничное крыло пахло иначе: травами, зельями, силой. Здесь же царила гниль — та самая, что разъедает души маглов и делает их животными, живущими ради инстинктов.       Они дошли до самого выхода из заброшенной больницы. Дверь, благодаря магии, открылась сама собой. Видимо, Том даже прикасаться к этим местам не мог из – за презрения.       Лучи солнца, которые она не видела так долго, наконец коснулись ее нежного бледного лица, согревая кожу. Она прикрыла веки, наслаждаясь ярким светом, что не выносили ее глаза. Так бывает, когда ты долго не можешь увидеть свет, к примеру, сидишь в душной и темной комнате, пытаясь заснуть, и вдруг кто – то резко ударяет по выключателю, а искусственный свет озаряет всю комнату. Именно так она это и ощущала.       На глаза подступали слезы — возможно, от того, что она наконец увидела долгожданное светило, а может, от осознания того, что попала в плен настоящего зла.       Тьма — это не когда ты не видишь света, ведь свечение возможно лицезреть даже в тени, в глуби туннеля.       Тьма — это люди, чьи сердца навсегда остались под тенью зонта, скрывающего их от благославных лучей солнца.       — Открой глаза и иди. Или я заставлю тебя идти вслепую, — он даже не посмотрел на нее. — У меня есть дела поважнее, чем наблюдать за твоими детскими восторгами.       — А знаете, вы жестоки, Реддл, — Арли медленно открыла глаза, пока тот дернул ее за локоть, заставляя идти в неизвестном направлении.       Первое, что она увидела, как только разлепила глаза, — это черный ворон, сидевший на ветви голого дерева, которое раскинулось так гордо; она чувствовала, насколько острыми могли быть концы ветвей. Она ужаснулась при виде птицы, невольно отступив на шаг назад, после чего слизеринец как можно сильнее дернул ее за руку, заставляя поддаться вперед и чуть не споткнуться.       Вороны — известные падальщики, предпочитают мясо только что умерших животных и могут днями преследовать стада оленей в степи, ожидая свежую добычу. Из – за этого скотоводы не любят ворон, так как они предчувствуют скорую гибель животного и настойчиво следуют за стадом.       «Запомни, хатун, — в голове сразу всплыли слова отца, которые он произнес летом в родной Адане, где они переживали Вторую мировую войну — самое страшное событие в ее жизни на тот момент. В родном крае было намного безопаснее и спокойнее, что самое главное для ее детской психики. — Вороны видят смерть, они чувствуют запах покойника, когда он только болеет. Если они каркают над домом — смерть неизбежна».       Тогда скончалась сестра второй невесты отца, точнее первой, если не считать того, что мать Арли так и не вышла за него. Похороны оказались тяжелыми, собралась добрая половина Чукурова. Сойдере стояла в первых рядах, рядом с вырытой ямой, наблюдала, как кидают почву на гроб, пока сама страшилась такого же исхода в скором времени.       А сейчас?       Она могла погибнуть в любой момент, особенно в то время, когда Реддл заполнил бы ее своей темной магией, и она, как истинный наполненный кувшин, жила бы с этой ношей, пока его магия находилась бы в полной безопасности и в безмерном количестве в ее теле.       — Тебе пора открыть глаза и увидеть всю жестокость этого мира, а не питаться своими иллюзиями и не думать, что жизнь — это та сказка, которую тебе рассказали на ночь, — Том говорил с настоящим презрением, снова учуяв тонкий аромат вишни. Обычно он чувствовал столь тонкие и противные ароматы от всяких женщин среднего возраста: они брызгали их на запястья, а рука девушки этим не провоняла. Осталось понять, откуда именно исходит этот тошнотворный запах. — Научись жить. По – настоящему. Записывай, Арли, урок первый.       И ее имя из его уст звучало так хорошо, может, и с нескрываемыми нотками презрения из – за ее крови. Она бы подумала о том, как бы он произносил ее имя, если бы она сопротивлялась, но ничего бы не изменилось, и она не могла, потому что была слишком слаба по сравнению с его силой.       — Свет — это иллюзия, — Том произнес без толики задумчивости, озвучивая свои настоящие мысли. — Он не несёт ни истины, ни силы. Ты думаешь, что он дарит надежду? Нет. Он лишь подчёркивает тьму. Открой глаза и иди. Пока я не решил, что ты слишком долго наслаждаешься иллюзией.       Разве Арли могла бы возразить?       Нет.       Она не могла найти контраргумента, потому что его слова странным образом давили на нее и оседали в ее душе неприятным покрывалом из каких – нибудь иголок — неважно, ежовых или елочных, — просто невербальным образом вторгались и кололи душу. Представление о сказках в первую очередь лопнуло, как воздушный шар, и теперь ей оставалось лишь собрать белую резину, что пала на ее и без того хрупкое сердце.       — «Первое, что я увидела — этот ворон, он меня напугал. Я была совершенно слабая и беспомощная после где – то недели в заброшенной психбольнице. С ним я чувствовала силу, точнее, в самом нем. Он был пропитан силой, и я просто не могла ничего сделать, потому что во мне все еще жила надежда, что я могу увидеть семью, но… я была пленницей собственных иллюзий, никак не его».

***

             Наконец дверь ванной комнаты открылась полностью, выпуская весь пар.       Оттуда вышла девушка, которая была вполне довольна тем, что наконец за весь месяц, в течение которого неделю пробыла в плену в психбольнице, неделю скиталась по округе и неделю участвовала в обряде, смогла помыть волосы своим излюбленным шампунем, который ловко стащила из магловского магазина утром. На ее плечах — влажное полотенце, а волосы, полные воды — сколько бы она старательно ни выжимала их, не избавилась бы полностью, — завились в легкую волну, хотя обычно ее волосы всегда идеально прямые.       Парень в считанные секунды обошел всю комнату и оказался перед ней.       — Ты сейчас серьезно? — он говорил холодным тоном, который навел бы страху больше, чем если бы он кричал.       А она не боялась.       Она точно знала, что он не убьет ее.       — А что не так? — видимо, Арли решила прикинуться дурочкой, расплываясь в своей легкой улыбке, в которой задействованы, кажется, только уголки губ.       Нежная.       Красивая.       И хрупкая.       — Ты пропитала этим паршивым ароматом всю комнату, — он палочкой обвел пространство в воздухе.       — Моя вишня — это не паршивый аромат, это я.       — Запах — это иллюзия. Как и твоя уверенность в собственной значимости. Закрой ванную. И впредь — никаких иллюзий. Только реальность. Моя реальность.       — Вы такой циник, мистер Реддл, — она привычно вздохнула.       — Вишня — для десертов, миссис Реддл. Для удовольствий слабых, — его губы дрогнули в усмешке.       И вот она…       Его уже как неделю жена — Арли — Гребанная — Вишня — Реддл.