Чортова Аленесксемія

Море мовчало. Не так, как в тихие дни, когда волны просто становятся спокойнее. Нет. Это была другая тишина. Густая. Тяжёлая. Неестественная. Волны не катились к берегу — они будто замерли где-то в глубине, не решаясь выйти наружу. Ветер не касался воды. Не качал деревья. Не проникал в щели старых домов. Даже воздух казался холоднее, чем должен был быть. Словно мир... задержал дыхание. И ждал. На окраине города стоял небольшой дом. Старый, но ухоженный. Свет в одном из окон горел уже несколько часов подряд — тусклый, желтоватый, как лампа, которая вот-вот перегорит. Внутри был совсем другой воздух. Там пахло лекарствами, потом и напряжением. Время тянулось медлено. Слишком медленно. — Ещё немного... — тихо, но уверенно сказала акушерка. Её голос был единственным, что не дрожал. Мать лежала, сжимая простыню так сильно, что пальцы побелели. Её дыхание было рваным, глаза — полузакрытыми от боли и усталости. Отец стоял рядом. Он ничем не мог помочь — и это злило его больше, чем сама ситуация. Он молчал. Но его напряжение чувствовалось в каждом движении. И тогда раздался крик. Громкий. Резкий. Живой. Он разорвал тишину так внезапно, что даже отец вздрогнул. — Есть! — коротко выдохнула акушерка. Маленькое тело подняли, завернули в ткань. Новорождённый сжимал кулачки, двигался, боролся за каждый вдох. — Сильный, — сказала женщина с лёгкой улыбкой. Мать заплакала. Это были слёзы облегчения. Отец впервые за всё время выдохнул. Напряжение немного отступило. Но только на мгновение. — Второй... — напомнила акушерка. И снова — тишина. Не такая, как раньше. Глубже. Тревожнее. Когда родился второй мальчик, никто не услышал крика. Сначала даже показалось, что они просто не успели. Что он ещё вдохнёт. Что сейчас... Но секунды шли. И ничего не менялось. — Почему он... — мать подняла голову, её голос сломался. — Почему он не плачет?.. Акушерка действовала быстро. Опытно. Чётко. Руки — уверенные. Движения — отточенные. Но даже она на секунду задержала взгляд. Мальчик открыл глаза. Это было страннее любого крика. Он не плакал. Не вздрагивал. Не искал воздух. Он просто... смотрел. Вверх. Будто там было что-то важное. Будто он уже был здесь раньше. — Дыхание есть... — тихо сказала акушерка, больше себе, чем другим. Она заставила его вдохнуть. Лёгкий звук всё же вырвался. Но это не было похоже на плач. Это была... реакция. Не жизнь. Отец подошёл ближе. Его взгляд задержался на ребёнке дольше, чем нужно. — Он... нормальный?.. — тихо спросил он. Акушерка не ответила сразу. — Нужно понаблюдать. Эти слова повисли в воздухе. Тяжело. Неприятно. Словно что-то уже началось... и дороги назад не было. ... Дом наполнился новыми звуками.Шагами.Шорохом тканей.Плачем.Плачем Реджи. Он просыпался ночью, требовал внимания, крутился, шумел, жил.И каждый его звук был… правильным.Понятным.Привычным. Такемичи не плакал.Почти никогда. Он мог лежать долго, глядя в потолок.Или в сторону.Или… просто смотреть. Сначала это даже казалось удобным. — Хоть один спокойный, — устало говорила мать. Она брала Реджи на руки, укачивала его, пела тихие песни. Такемичи лежал рядом.Тихо.Незаметно. Но с каждым днём эта тишина начинала давить. Однажды утром мать наклонилась над ним. — Таке… — тихо позвала она. Он посмотрел на неё.Сразу.Без задержки. Его взгляд был чётким.Слишком чётким для младенца. Она улыбнулась. — Улыбнись мне. Он смотрел. Долго. И ничего не произошло. Её улыбка медленно угасла. — Он просто… ещё маленький, — сказала она себе. Но голос уже звучал иначе. III. Разница, что растёт Шло время. Реджи начал смеяться.Сначала тихо.Потом громче.Искренне. Его смех наполнял дом теплом. Такемичи наблюдал.Всегда рядом.Всегда тихо. Однажды Реджи протянул к нему руку.Маленькую.Тёплую.Живую. Такемичи посмотрел на неё.И… коснулся.Осторожно.Словно проверяя, что это такое. Реджи засмеялся.Громко.Искренне. И именно в этот момент…впервые что-то изменилось. Мать наблюдала за ними со стороны. Её взгляд задержался.Дольше, чем нужно. На одном — живом, тёплом.На другом — тихом, непонятном. И впервые в её глазах появилось не просто беспокойство.А сомнение. Это было ещё не страх.Не отвращение.Но уже не любовь. И этот момент стал началом. IV. Первый разрыв Вечером, когда дети спали, родители сидели на кухне. Свет был приглушён.Тишина — тяжёлая. — Ты замечала? — тихо спросил отец. Мать молчала.Она уже знала, о чём он. — Он смотрит… странно. — Он просто другой, — быстро ответила она. Слишком быстро. Отец не спорил.Но и не согласился. — Не знаю… — сказал он после паузы. — Мне это не нравится. И это было первое предложение, после которого их дом начал меняться. Медленно.Незаметно.Но необратимо. … Следующие годы (6–8 лет) Запах тёплого хлеба и чая наполнял комнату. — Реджи, сиди нормально, — сказала она, но в голосе не было злости. Реджи сидел криво, болтал ногами, смеялся сам с собой. — Я нормально! — ответил он и широко улыбнулся. Мать не удержалась — тоже улыбнулась. Такемичи сидел рядом.Ровно.Тихо. Он смотрел, как нож режет хлеб.Ровные движения.Одинаковые куски. — Таке, будешь чай? — спросила мать. Он поднял взгляд.Задержал его на ней на секунду дольше, чем нужно. — Мг. Она поставила перед ним чашку. Её рука на мгновение замерла.Словно она ждала… чего-то. Улыбки.Взгляда.Реакции. Но ничего не было. — Мама, смотри! — Реджи резко вскочил и чуть не опрокинул чашку. Чай разлился. — Реджи! — она быстро схватила его за руку. — Осторожно! — Прости! — он засмеялся, но в голосе уже было немного страха. Мать вздохнула. И… обняла его. — Ничего страшного. Такемичи смотрел. На чай.На руки.На объятия. — Таке, вытри, — вдруг сказала она. Он молча взял тряпку.И вытер. — Вот видишь, — тихо сказал отец из-за стола. — От него хоть какая-то польза есть. Это было сказано спокойно.Почти буднично. Но именно тогда что-то изменилось. Реджи нахмурился. — Он не «польза»! Он мой брат! Тишина. Отец только фыркнул. — Тогда и следи за ним сам. Такемичи не отреагировал.Но запомнил. Двор и дождь (6 лет) Небо было серым. Дождь начался внезапно — мелкий, холодный. — Мичи! Пойдём! — Реджи уже стоял на пороге босиком. — Дождь. — Я вижу, — ответил Такемичи. — Это классно! — Реджи схватил его за руку и потащил наружу. Капли били по коже.Сначала резко.Потом мягче. Реджи крутился, подставлял лицо небу, смеялся. — Чувствуешь?! Такемичи стоял. Дождь стекал по волосам, по лицу, по шее. Он закрыл глаза. Что-то было.Едва заметное. Словно внутри… пыталось откликнуться. — Мичи! — Реджи подбежал ближе. — Тебе нравится? Пауза. — Я… не знаю. Реджи замолчал на секунду. А потом улыбнулся ещё шире. — Ничего! Я буду чувствовать за двоих! Он обнял его.Мокрый. Холодный. Живой. Такемичи не обнял в ответ.Но и не отстранился. И этого уже было достаточно. ... Следующие годы (6–8 лет) Запах тёплого хлеба и чая наполнял комнату. — Реджи, сиди нормально, — сказала она, но в голосе не было злости. Реджи сидел криво, болтал ногами, смеялся сам с собой. — Я нормально! — ответил он и широко улыбнулся. Мать не удержалась — тоже улыбнулась. Такемичи сидел рядом. Ровно. Тихо. Он смотрел, как нож режет хлеб. Ровные движения. Одинаковые куски. — Таке, будешь чай? — спросила мать. Он поднял взгляд. Задержал его на ней на секунду дольше, чем нужно. — Мг. Она поставила перед ним чашку. Её рука на мгновение замерла. Словно она ждала… чего-то. Улыбки. Взгляда. Реакции. Но ничего не было. — Мама, смотри! — Реджи резко вскочил и чуть не опрокинул чашку. Чай разлился. — Реджи! — она быстро схватила его за руку. — Осторожно! — Прости! — он засмеялся, но в голосе уже было немного страха. Мать вздохнула. И… обняла его. — Ничего страшного. Такемичи смотрел. На чай. На руки. На объятия. — Таке, вытри, — вдруг сказала она. Он молча взял тряпку. И вытер. — Вот видишь, — тихо сказал отец из-за стола. — От него хоть какая-то польза есть. Это было сказано спокойно. Почти буднично. Но именно тогда что-то изменилось. Реджи нахмурился. — Он не «польза»! Он мой брат! Тишина. Отец только фыркнул. — Тогда и следи за ним сам. Такемичи не отреагировал. Но запомнил. Двор и дождь (6 лет) Небо было серым. Дождь начался внезапно — мелкий, холодный. — Мичи! Пойдём! — Реджи уже стоял на пороге босиком. — Дождь. — Я вижу, — ответил Такемичи. — Это классно! — Реджи схватил его за руку и потащил наружу. Капли били по коже. Сначала резко. Потом мягче. Реджи крутился, подставлял лицо небу, смеялся. — Чувствуешь?! Такемичи стоял. Дождь стекал по волосам, по лицу, по шее. Он закрыл глаза. Что-то было. Едва заметное. Словно внутри… пыталось откликнуться. — Мичи! — Реджи подбежал ближе. — Тебе нравится? Пауза. — Я… не знаю. Реджи замолчал на секунду. А потом улыбнулся ещё шире. — Ничего! Я буду чувствовать за двоих! Он обнял его. Мокрый. Холодный. Живой. Такемичи не обнял в ответ. Но и не отстранился. И этого уже было достаточно. Школа (7 лет) Первый день в школе. Дети шумели. Смеялись. Толкались. Реджи сразу растворился в этом шуме. — Привет! Как тебя зовут? А ты откуда? — он уже говорил с кем-то, будто знал их всю жизнь. Такемичи стоял рядом. И смотрел. — А он что, немой? — кто-то прошептал. — Странный какой-то… Один мальчик подошёл ближе. — Эй, ты чего молчишь? Такемичи посмотрел на него. Прямо. Без эмоций. Мальчик отступил. — Брр… он страшный. Реджи резко повернулся. — Он не страшный! — Да он как робот! — Он мой брат! — голос Реджи стал резче. — И он лучше вас! — Чем? Реджи замер. На секунду. Он не знал, что сказать. Такемичи ответил сам. Спокойно. — Я не трачу время на лишнее. Тишина. Дети не поняли. Но отошли. Реджи посмотрел на него и сказал, что это было круто. .... Диагноз Кабинет был слишком белым. Свет — холодный, резкий, безжалостный. Стены — чистые, без единой лишней детали, будто здесь не должно было быть ничего живого. Даже воздух казался стерильным. Мать сидела на краю стула, сцепив пальцы так сильно, что ногти впивались в кожу. Она время от времени смотрела на сына. — Таке… — тихо позвала она. Такемичи сидел рядом. Ровно. Спокойно. Его ноги не болтались, руки лежали на коленях, взгляд был направлен в окно. Он не отвлекался. Не нервничал. Не спрашивал. Просто… был. Реджи сидел с другой стороны. Он не выдерживал тишину. — Мам, мы скоро пойдём? — прошептал он. — Сейчас, солнышко… сейчас, — ответила она, пытаясь улыбнуться. Но улыбка вышла кривой. Дверь открылась. — Проходите, — сказал врач. Кабинет внутри был ещё холоднее. Стол. Стул. Пара бумаг. — Садитесь, — врач не поднимал глаз. Отец сел резко. Мать — осторожно, держа Реджи за руку. Такемичи остался стоять. — Таке, сядь, пожалуйста, — сказала она. Он сел. Сразу. Без вопросов. Врач поднял глаза. Посмотрел на мальчика дольше, чем обычно смотрят на детей. — Можно я немного поговорю с ним? Мать кивнула слишком быстро. — Да, конечно. — Такемичи, — врач наклонился вперёд. — Ты знаешь, почему ты здесь? Мальчик посмотрел на него. Взгляд ровный. Спокойный. — Нет. — Тебе бывает грустно? Пауза. Короткая. — Я не знаю. Врач сделал запись. — А радостно? Та же пауза. — Я не знаю. Мать сильнее сжала пальцы. — Ты любишь свою маму? Реджи поднял голову, но не успел ничего сказать. — Я не знаю, что это значит, — ответил Такемичи. Тишина. Густая. Тяжёлая. — Он просто… он неправильно формулирует, — быстро сказала мать. Врач поднял руку. — Я понимаю. Он снова посмотрел на мальчика. — Когда твой брат плачет… что ты чувствуешь? Такемичи повернул голову к Реджи. Посмотрел на него. Долго. — Ничего. Реджи замер. Мать резко вдохнула. Врач сделал запись. Потом отложил ручку. — У вашего сына признаки алекситимии. Тишина. — Это значит, что он не способен распознавать и переживать эмоции так, как другие люди. — Это лечится? — резко спросил отец. — Нет. Слишком быстро. Слишком прямо. Мать пошатнулась. — Но он может научиться имитировать поведение, — добавил врач. — Но не чувствовать. — То есть… он никогда не будет нормальным? — тихо сказал отец. — Он будет другим. И это было хуже. — Можно идти домой? — вдруг спросил Такемичи. Все посмотрели на него. — Я хочу домой. Он сидел спокойно. И в этот момент что-то окончательно треснуло. — Идём, — сказал отец. Реджи задержался. Подошёл и обнял брата. — Я рядом, ладно? Такемичи не ответил. Но не оттолкнул. И это было единственное, что осталось. Когда они вышли из кабинета, коридор казался длиннее, чем раньше. Свет — холоднее. А тишина… … Возвращение домой после врача Дорога домой была тихой. Не той привычной тишиной, когда все просто устали. Это была другая — напряжённая, липкая, застревающая где-то в горле. Машина двигалась медленно. За окном менялись дома, люди, деревья. Мир жил. А внутри — нет. — Это просто врач, — вдруг сказала мать. Слишком быстро. Слишком громко. — Они часто ошибаются. Отец не ответил сразу. Он смотрел на дорогу. — Он не ошибался. Тишина стала ещё тяжелее. — Он ребёнок, — настаивала она. — Он ещё изменится… — Нет, — перебил отец. — Ты же слышала. Такемичи сидел на заднем сиденье. Рядом с Реджи. Он смотрел в окно. — Мичи… — тихо прошептал Реджи. Он осторожно коснулся его руки. Такемичи перевёл взгляд. — Всё нормально, — сказал Реджи, хотя сам в это не верил. — Я же с тобой. Такемичи кивнул. Почти незаметно. Впереди мать тихо заплакала. И впервые… она не пыталась это скрыть. Первые трещины Первые дни ничего не менялось. Словно все решили сделать вид, что ничего не произошло. — Доброе утро, — сказала мать, ставя завтрак. Её голос звучал нормально. Почти. Реджи сразу начал что-то рассказывать. Смеяться. Жить. Такемичи сидел рядом. Тихо. — Таке, скажи что-нибудь, — вдруг сказала мать. Он поднял взгляд. — Что именно? Она замерла. На секунду. — Что угодно… Пауза. — Завтрак готов. Тишина. Реджи тихо засмеялся, пытаясь разрядить атмосферу. — Ну вот, сказал же! Мать не засмеялась. Её взгляд изменился. Едва заметно. Но этого хватило. Попытки «исправить» Она не сдалась сразу. — Смотри на меня, — сказала она однажды вечером, усадив Такемичи перед собой. В комнате было тихо. Реджи сидел рядом. Наблюдал. Мать улыбнулась. Искусственно. Но старалась. — Это — радость. Она держала улыбку дольше, чем нужно. Словно ждала, что он «считает». — Повтори. Такемичи смотрел. Долго. Его губы чуть дрогнули. Приподнялись. Но глаза… остались пустыми. Улыбка вышла кривой. Неправильной. Почти пугающей. Реджи замер. Мать резко отшатнулась. — Нет… нет, это не так… Она закрыла лицо руками. — Почему ты не можешь просто… — её голос дрогнул. — просто быть нормальным?.. Тишина. Такемичи смотрел. Не понимая, что именно сделал не так. Реджи резко поднялся. — Не кричи на него! Мать подняла голову. Глаза красные. — Ты не понимаешь… — Понимаю! — крикнул он. — Он мой брат! Это было первое столкновение. Настоящее. Первый срыв Это случилось из-за мелочи. Как всегда. Чашка упала. Разбилась. Реджи вздрогнул. — Я… я не хотел… Мать резко обернулась. Но смотрела не на него. На Такемичи. — Это ты его отвлёк! — резко сказала она. Пауза. — Я с ним не говорил, — спокойно ответил Такемичи. — Ты всегда такой! — её голос сорвался. — Ты просто стоишь и смотришь! Она сделала шаг вперёд. — Ты вообще хоть что-то чувствуешь?! Тишина. — Я не знаю. Пощёчина. Реджи застыл. — МАМА! Чашка под ногой тихо хрустнула. Такемичи не отступил. Его голова чуть повернулась от удара. И всё. Он поднял взгляд. Тот же. Пустой. И это испугало её сильнее, чем любая реакция. Она отступила. — Я… — её голос дрожал. — я не хотела… Но было поздно. После С этого момента всё стало иначе. Мать больше не пыталась «учить». Отец начал говорить открыто. — Из него ничего не выйдет. — Он тянет нас вниз. — Из-за него всё сложнее. Реджи слышал это. Всегда. И каждый раз становился ближе к Такемичи. Первый настоящий защитник Это случилось вечером. Крики снова заполнили дом. — Я больше не выдержу! — голос отца был грубым. — И что ты предлагаешь?! — ответила мать. — Избавиться от проблемы! Тишина. Такемичи стоял в коридоре. Как всегда. — Он не проблема! — вдруг раздался голос Реджи. Всё замерло. — Что ты сказал? — тихо спросил отец. Реджи вышел вперёд. Сердце билось быстро. Но он не остановился. — Он не проблема! — повторил он. — Он мой брат! Отец подошёл ближе. — Отойди. — Нет. — Я сказал — отойди. — Нет! И тогда он встал перед Такемичи. Полностью закрывая его собой. — Если ты его тронешь — тебе придётся сначала пройти через меня. Тишина. Долгая. Отец смотрел на него. Удивлённо. Зло. А потом… отступил. — Делайте что хотите, — бросил он и вышел. Мать опустилась на стул. Она больше не смотрела на Такемичи. Реджи медленно повернулся. — Я же говорил, — тихо сказал он. — я всегда буду рядом. Пауза. Такемичи смотрел на него. Долго. — Почему? Реджи улыбнулся. Усталой, но искренней улыбкой. — Потому что ты мой брат. Тишина. И в этот раз… Такемичи не отвернулся. Он просто стоял. Рядом. И этого было достаточно. … XI. Холодная зимняя ночь Зима того года пришла рано. Холод пробирался сквозь щели старого дома, оседал на окнах тонкой коркой льда и медленно заползал внутрь. По вечерам дом становился особенно тихим. Не спокойным. Именно тихим. Словно даже стены научились молчать, чтобы не провоцировать очередной взрыв. В тот вечер снега не было. Но небо было тяжёлым. Тёмным. Низким. Воздух казался густым, как будто им трудно дышать. Такемичи стоял у окна в своей комнате и смотрел на голые деревья снаружи. Они не двигались. Как и он. Внизу хлопнула дверь. Отец вернулся. Даже без слов было понятно — снова пьяный. Шаги были тяжёлыми, неровными. Медленными. Опасными. Такемичи не вздрогнул. Он уже знал этот ритм. Сначала — тишина. Потом — громче. Потом — крики. — Снова?.. — голос матери донёсся из кухни. Уставший. Не злой. Просто сломанный. — А что, нельзя?! — резкий удар чего-то о стол. Реджи, сидевший на полу у кровати брата, поднял голову. Он сразу посмотрел на Такемичи. — Не выходи, — тихо сказал он. Такемичи молчал. — Слышишь? — Реджи поднялся. — Побудь здесь І ето звучало уже не как просьба. Как приказ. Он выбежал из комнаты. Такемичи остался. На несколько секунд. А потом… пошёл следом. XII. Кухня Кухня выглядела так, будто устала вместе с ними. Опрокинутый стул. Разбитая тарелка. Стекло на полу. Мать стояла у стола, прижимая руку ко рту. Отец тяжело дышал. Его глаза были красными. Не от слёз. От ярости. — Это всё из-за него… — прохрипел он. Тишина. Реджи стоял между родителями. Маленький. Худой. Но прямой. — Не начинай, — сказал он. — Что? — отец медленно перевёл на него взгляд. — Не трогай его. — Реджи… — тихо прошептала мать. Но было поздно. — Ты всегда его защищаешь! — голос отца сорвался. — Всегда! Посмотри на него! Он даже не… Он резко замолчал. Потому что увидел. Такемичи стоял в проходе. Тихий. Неподвижный. Как всегда. И именно это… стало последней каплей. — Ты! — отец сделал шаг вперёд. — Из-за тебя… Мать не вмешалась. Не сразу. Она просто стояла. Словно тоже боялась пошевелиться. — Из-за тебя в этом доме нет ничего нормального! Такемичи смотрел. Спокойно. — Я не понимаю, — честно сказал он. И это сломало что-то окончательно. Отец резко обернулся к кухонной стойке. Его рука схватила то, что лежало ближе всего. Нож. Обычный кухонный нож. Старый. С потёртой ручкой. Тот самый, которым мать каждое утро резала хлеб. Но в этот раз… он больше не был обычным. XIII. Мгновение Мир сузился. До одного коридора. Одного вдоха. Одного движения. — Хватит… — голос отца был хриплым. — Я больше не могу… Мать наконец очнулась. — Стой… Но её голос был слишком тихим. Такемичи стоял. Не двигаясь. Не потому что не боялся. А потому… что просто не знал, что должен делать. Отец двинулся вперёд. И тогда — — ТАКЕМИЧИ! Реджи. В его голосе было всё. Страх. Отчаяние. Любовь. Он не думал. Не колебался. Не анализировал. Просто бросился вперёд. Всё произошло за секунду. Резкое движение. Удар. Сдавленный вдох. Тишина. Нож упал на пол. Такемичи не сразу понял. Сначала он увидел только Реджи. Тот стоял перед ним. Словно всё ещё защищал. А потом… покачнулся. — Реджи?.. Его брат медленно опустил взгляд вниз. Словно сам не понимал. Тёплое пятно медленно расползалось. Мать закричала. Отец отступил. Словно очнулся слишком поздно. Реджи покачнулся ещё раз. И Такемичи впервые в жизни… отреагировал раньше, чем подумал. Он подхватил его. XIV. Обещание — Эй… — голос Реджи был слабым. Слишком слабым. Такемичи смотрел на него. Его руки были в крови. Тёплой. Настоящей. — Реджи… Впервые это имя прозвучало иначе. Не просто слово. — Не надо… — Реджи попытался улыбнуться. Даже сейчас. — Всё хорошо… Это была ложь. И они оба это знали. — Нет, — тихо сказал Такемичи. — Нет. Это «нет» было странным. Сломанным. Словно он учился говорить заново. Реджи кашлянул. — Слушай… — каждое слово давалось тяжело. — Только… не иди за мной… ладно?.. Такемичи не понимал. Не полностью. — Живи… — едва слышно прошептал Реджи. — Пообещай… Мир вокруг будто исчез. — …обещаю. Слабая улыбка. — Вот и… хорошо… Рука Реджи ослабла. Тишина. XV. После В ту ночь море снова шумело. Сильно. Яростно. Словно кричало вместо него. Потому что Такемичи… так и не смог. Он сидел на полу, держа брата. Долго. Даже когда его забрали. Даже когда мать рыдала. Даже когда отец повторял: — Это несчастный случай… несчастный случай… Такемичи смотрел на свои руки. На кровь. И впервые… что-то внутри не было пустым. Это нельзя было назвать правильно. Он не знал, что это. Но это болело. Очень. И где-то глубоко… впервые родилось нечто новое. Не эмоция. Не слёзы. Потеря. А вместе с ней — обещание. Он будет жить. Даже если не понимает как. Потому что Реджи… остался в нём. XVI. Дом после потери После смерти Реджи дом не опустел сразу. Сначала он просто стал тише. Настолько тихим, что было слышно тиканье старых часов, скрип пола и то, как мать по ночам сдерживает рыдания. Но эта тишина не была трауром. Она была избеганием. Будто если не говорить об этом, правда исчезнет сама. Комната близнецов оставалась почти неизменной первые недели. Кровать Реджи стояла застеленной. Его вещи лежали на местах. На столе всё ещё был недорисованный рисунок моря. Однажды мать вошла туда с коробкой. Молча. Она не плакала. Не говорила. Просто начала складывать вещи. — Что ты делаешь? — спокойно спросил Такемичи. Она замерла. — Убираю. — Почему? Это «почему» не было эмоциональным. Просто вопрос. Но он сломал её сильнее крика. — Потому что… — её голос дрогнул. — Потому что я не могу… Она не закончила. Резко закрыла коробку. — Больше не задавай таких вопросов. После этого комнату изменили. Одну кровать убрали. Часть шкафа освободили. Словно Реджи никогда не существовал. Такемичи не спорил. Но той ночью впервые спал не в кровати. На полу. Там, где раньше спал брат. XVII. Родители Горе не объединило их. Оно сломало каждого отдельно. Мать изменилась первой. Раньше она хотя бы пыталась. Теперь — нет. — Завтрак на столе. — Надень куртку. — Не опоздай. Коротко. Сухо. Словно не мать. Словно работник. Отец был другим. Он не отворачивался. Он смотрел прямо. — Если бы не ты… Реджи был бы жив. Иногда это звучало тихо. Иногда прямо. Но всегда — одинаково. XVIII. Десять лет — первый друг В десять лет появился Кадзуто. Он был слишком разговорчивым. Слишком настойчивым. — Почему ты всегда молчишь? — Ты вообще злишься? — Ты странный. — Но прикольный. Это была первая человек, который не отступил. Такемичи не называл это дружбой. Но привык. XIX. Маска становится лучше К двенадцати он научился имитировать. Улыбка. Смех. Реакции. — Ты стал нормальнее, — сказала мать. — Хоть научился, — добавил отец. XX. Шестнадцать — последний переезд Он больше не спрашивал почему. Просто собирал вещи. — Даже не споришь? — спросила мать. — Это что-то изменит? XXI. Восемнадцать — конец дома — Если бы не ты… Реджи был бы жив. Он ушёл. XXII. Первая ночь свободы Дверь закрылась тихо. Такемичи не обернулся. Не потому, что был сильным. А потому… что за спиной не осталось ничего, к чему хотелось бы возвращаться. Первую ночь он провёл не в квартире. И даже не у друга. Потому что друзей, которым можно позвонить среди ночи, в шестнадцать он сам перестал подпускать, а к восемнадцати почти полностью растворил все старые связи. Поэтому была лавка. Старая автобусная остановка на краю района. Странно, но холод не пугал. Он уже знал холод. Мороз на улице был проще, чем холод дома. Он сидел, смотрел в темноту и слушал шум далёких машин. — Ну привет… — тихо сказал он сам себе. Голос прозвучал странно. Будто он редко пользовался им по-настоящему. — Теперь… один. Пауза. “Не иди за мной. Живи.” Воспоминание о голосе Рёджи появилось внезапно. Как всегда. Без разрешения. — Я стараюсь, — тихо ответил Такемичи пустоте. XXIII. Работа Первые месяцы были не жизнью. Выживанием. Дешёвые подработки. Разгрузка коробок. Уборка. Ночные смены там, где не задавали лишних вопросов. — Сколько тебе? — Восемнадцать. — Опыт есть? — Нет. — Тогда двигайся быстрее. Его это устраивало. Чем меньше вопросов — тем лучше. Маленькую квартиру он нашёл случайно. Точнее — комнату. Тесную. Старую. С облупленными стенами. Но там было главное: никто не кричал. В первую ночь на новом месте он долго сидел на полу. Почти без мебели. Тишина была другой. Не тяжёлой. Пустой. И впервые… эта пустота не давила. XXIV. Магазин дисков В девятнадцать ему повезло. Или почти повезло. Небольшой магазин старых дисков в тихом районе искал работника. Оплата — средняя. Работа — скучная. Идеально. Владелец, пожилой мужчина с вечно уставшими глазами, посмотрел на него всего раз. — Воровать не будешь? — Нет. — Опаздывать не будешь? — Нет. — Людей не боишься? Пауза. — …Нет. — Подходишь. Такемичи так и не понял, удача это была или просто отчаяние владельца. Но остался. Магазин был странным местом. Туда приходили разные люди: влюблённые, одинокие, взрослые, скучающие по молодости, подростки, ищущие “что-то настоящее”. И почти все говорили о музыке так, будто она их спасала. Такемичи не до конца это понимал. Но слушал. — Эта песня напоминает мне первую любовь. — А эта — моего брата… На слове “брата” его рука однажды замерла над полкой. Покупатель даже не заметил. Но Такемичи ещё долго стоял неподвижно. XXV. Прошлое, которое не уходит Он научился жить один. Просыпаться. Пить кофе. Идти на работу. Возвращаться. Дни стали одинаковыми. Почти безопасными. Но прошлое никуда не исчезло. Оно просто ждало. Иногда это был запах алкоголя от случайного прохожего. И тогда сердце странно замирало. Иногда — громкий смех парней его возраста. И тогда на мгновение вспоминался Рёджи. Иногда — зеркало. Особенно зеркало. Потому что чем старше он становился… тем чаще видел в себе черты брата. Однажды утром он задержался перед отражением дольше обычного. Светлые волосы. Уставшие глаза. Маска нормальности. — Ты бы сейчас смеялся надо мной, да?.. — тихо сказал он. Тишина. Но на этот раз она уже не казалась совсем пустой. XXVI. Хина Имя, которого он годами старался не касаться. Тачибана Хина. Не потому, что забыл. Нет. А потому что некоторые воспоминания были слишком… тёплыми. А тепло пугало сильнее боли. Когда-то давно, ещё до одного из переездов, она была странной частью его жизни. Яркой. Упрямой. Слишком живой. Она говорила с ним так, будто его тишина не была проблемой. — Ты молчишь, но это не страшно. — Почему? — Потому что я тебя всё равно слышу. Тогда он не понял. Но запомнил. Потом переезд. Очередной. Без прощаний. Как всегда. И вот теперь… июль 2018. Обычное утро. Кофе. Телевизор. — Конфликт банды Токио Манджи… Неважно. — …среди погибших Тачибана Хина… Мир застыл. Чашка выскользнула из рук. Разбилась. Громко. Но в этот раз звук стекла не был главным. Потому что впервые за много лет что-то внутри не просто заболело. Его будто разорвали изнутри. — Хина… Не Рёджи. Не родители. Не прошлое. Кто-то другой. — …нет. Одно слово. Хриплое. Настоящее. И в нём впервые было не только отрицание. Но и сожаление. Вина. И желание что-то изменить. XXVII. Станция Работа в тот день не имела смысла. Начальник кричал. Покупатели говорили. Город жил. А Такемичи будто снова выпал из реальности. “Я снова опоздал?” “Я снова сбежал?” “Я снова кого-то оставил?” Толпа на станции была обычной. Люди. Шаги. Шум. Но мысли — нет. Он стоял слишком близко к краю. И даже не заметил этого. Последнее, что он почувствовал — резкий толчок в спину. Не случайный. Он пошатнулся. Мир перевернулся. На мгновение, падая вниз, он увидел в толпе мужчину в чёрном. И улыбку. Странную. Почти знакомую. А потом — свет поезда. И темнота. XXVIII. Возвращение — 11 лет Сначала ничего не было. Ни боли. Ни звука. Ни времени. Только темнота. А потом — свет. Резкий. Летний. Слишком яркий. — Эй, ты чего тут стоишь? Голос ударил по сознанию, как нечто настоящее. Такемичи резко вдохнул. Воздух был тёплым. Живым. Он открыл глаза. Улица. Небольшая. Знакомая. Но не из его взрослой жизни. Он посмотрел на свои руки. Маленькие. Тонкие. — … Он замер. — Это… не может быть. — Ты оглох что ли? — снова тот же голос. Перед ним стояли двое парней. Выше него. Разного роста. Один с чёрными волосами, другой со светлыми. Один наклонил голову: — Ты вообще кто? Второй фыркнул: — Странный какой-то. Такемичи смотрел на них долго. Слишком долго. Они были ему знакомы, но он никак не мог вспомнить кто они. Но он точно их видел раньше. Он это помнил. Горло сжалось. Не от страха. От осознания. — …я Такемичи. — И что ты тут забыл, Такемичи? Пауза. Такемичи медленно выдохнул. — Похоже… я вернулся. Они переглянулись. — Он точно странный, — сказал один. — Пошли уже, — добавил второй. XXIX. Новый старт Дни начали повторяться. Но теперь он смотрел иначе. Школа. Дом. Улица. Всё стало меньше. Проще. И главное — исправимым. “Я правда здесь…” — думал он каждое утро. И каждый раз вспоминал одно лицо. Рёджи. Но теперь боль не парализовала. Она давала направление. — Если я ничего не изменю… — все снова умрут. И теперь ответственность была на нём. XXXII. Решение Той ночью он сидел один. На крыше старого здания. Ветер был холодный. Но не страшный. — Я ничего не изменю, если останусь таким… Он сжал руки. — Рёджи… я снова здесь. Пауза. — И на этот раз я не буду тем, кого просто толкают. Он посмотрел на небо. И впервые за долгое время… не было пустоты. Было решение. — Сначала я научусь стоять. — Потом — не падать. — А потом… Он медленно вдохнул. — Я постараюсь изменить эту жизнь… И где-то далеко, в будущем, которое ещё существовало… время уже начало менять направление.