Чортова Аленесксемія

После того дня мир для Такемичи будто сломался во второй раз. Первый раз — когда он ещё в детстве понял, что дом не всегда означает безопасность. Второй — когда проснулся в собственном теле одиннадцатилетнего себя. Первые часы после этого казались нереальными. Будто кто-то жестоко пошутил. Те же облупленные стены маленькой квартиры. Тот же запах алкоголя и сигарет в коридоре. Тот же скрип двери в комнату. И голос отца, от которого в прошлом тело замирало само собой. Но теперь всё было иначе. Страха не было. Совсем. Такемичи сидел на старом футоне и смотрел в окно тёмно-синими глазами, в которых не читалось абсолютно ничего. Ни паники. Ни облегчения. Ни радости. Пустота. Когда-то он умел копировать эмоции других людей. Улыбаться, когда нужно. Бояться, когда это было «нормально». Делать вид, что ему больно. Что он счастлив. Что ему не всё равно. Но после возвращения даже это исчезло. И это раздражало. Потому что теперь он выглядел ещё более «неправильным», чем раньше. Нужно учиться заново, — спокойно подумал он тогда. Иначе люди начнут замечать. Следующие несколько дней проходили почти одинаково. Утром — школа. Днём — проблемы. Вечером — дом. И между всем этим тренировки до полного изнеможения. ... Школа встретила его так же отвратительно, как и когда-то. — О, смотрите кто пришёл. — Нищий-Мичи. — Тц, у него опять синяк. Такемичи спокойно прошёл мимо. Даже не посмотрел на них. Это почему-то раздражало одноклассников ещё сильнее. Один из парней схватил его за плечо. — Ты оглох? Такемичи медленно перевёл на него взгляд. И тот вдруг замолчал. Потому что глаза у Такемичи были... странные. Мёртвые. Холодные. Будто он смотрел не на человека, а сквозь него. — Отпусти, — спокойно сказал Такемичи. Без злости. Без страха. Просто факт. Парень нервно сжал руку сильнее. — А если нет? Такемичи молча ударил его локтем в живот. Быстро. Чётко. Навыки всё ещё были с ним. Не все. Но достаточно. Одноклассник согнулся пополам, а в классе наступила тишина. — Псих... — тихо бросил кто-то. Такемичи даже не ответил. Просто сел на своё место. И именно тогда впервые заметил одну вещь. Люди боятся не крика. Не силы. А тех, кто вообще ничего не чувствует. ... Вечером было хуже. Отец вернулся пьяным. Снова крики. Грохот бутылки о стену. Мать молчит на кухне, опустив голову. — Чего уставился?! — рявкнул мужчина. Такемичи стоял посреди коридора и спокойно смотрел в ответ. Без эмоций. Это разозлило отца ещё сильнее. Удар прилетел резко. Голова ударилась о стену, губа снова треснула, во рту появился металлический привкус крови. Когда-то он бы молча терпел. Когда-то — да. Но сейчас Такемичи просто поднял глаза и абсолютно ровным голосом сказал: — Ты слабый. Тишина. Даже мать замерла. Отец на секунду будто не поверил услышанному. — Что ты сказал?.. — Человек, который бьёт слабых, всегда слаб. Ударов стало больше. Но Такемичи даже не поморщился. Не потому что не было больно. Было. Просто страха не было. И это уже пугало самого отца. ... На четвёртый день после возвращения Такемичи впервые пошёл на старую площадку возле реки. Ещё до рассвета. Воздух был холодным, сырым, а над водой висел густой туман. Такемичи молча смотрел на старые турники. Слабое тело, — подумал он. Нужно исправлять. Он тренировался до дрожи в руках. Падал. Поднимался. Снова падал. Кожа на костяшках давно содралась до крови. Но он не останавливался. Именно тогда его впервые и заметили Хайтани. — Он уже минут сорок бьёт тот столб, — лениво протянул Ран. Высокий парень сидел на заборе, легко покачивая ногой. Длинные светлые волосы спадали на плечи, а на губах играла знакомая насмешливая улыбка. Рядом стоял Риндо. Руки в карманах. Жёлтые волосы собраны в пучок. Круглые очки слегка блестели в утреннем свете. — Он идиот, — спокойно сказал Риндо. — Так только кисти ломают. — Мм... но упрямый. Такемичи заметил их почти сразу. Но не подал вида. Ещё один удар. Кровь медленно стекла по пальцам. Риндо поморщился. — Тц. Он реально продолжает. — Эй, мелкий, — окликнул Ран. — Ты здесь сдохнуть решил? Такемичи спокойно обернулся. И на несколько секунд повисла тишина. Потому что эти глаза... Ран видел много людей. Испуганных. Злых. Самоуверенных. Безумных. Но в глазах этого мальчишки не было ничего. Абсолютно ничего. И именно это заинтересовало его больше всего. — Чего вам? — спокойно спросил Такемичи. — Да вот думаю, ты глупый или просто проблемный. — Одно другому не мешает, — фыркнул Риндо. Такемичи молчал. Не оправдывался. Не нервничал. Даже не выглядел удивлённым. И это было странно. — Ты нас не боишься? — вдруг спросил Ран, прищурившись. — А должен? Риндо тихо хмыкнул. — Нет, он точно странный. Ран спрыгнул с забора и подошёл ближе. — Как тебя зовут? — Такемичи. — Я Ран. Это Риндо. — Я знаю. — О? — улыбка Рана стала шире. — Нас знают даже такие мелкие? — Вас трудно не знать. Роппонги людини про вас много говорит. Риндо внимательно посмотрел на него. — Ты умный для своего возраста. — Просто слушаю людей. — И что? Хочешь быть как мы? — с усмешкой спросил Ран. Такемичи немного задумался. — Нет. — ... — Но я хочу стать сильным. Ответ был настолько спокойным и честным, что оба Хайтани на секунду замолчали. Не «хочу всех побеждать». Не «хочу отомстить». Не «хочу славы». Просто — сильным. Ран улыбнулся уже без привычной насмешки. — И зачем тебе это? Такемичи перевёл взгляд куда-то в сторону. — Чтобы не сдохнуть в будущем из-за слабости. Тишина. Риндо прищурился. — Он сейчас серьёзно. — Похоже на то. — Интересно. Очень интересно. Такемичи спокойно вытер кровь с руки. — Если это всё, я пойду. И просто развернулся. Без страха. Без желания понравиться. Будто ему действительно было всё равно, кто стоит перед ним. — Стой, — вдруг бросил Ран. Такемичи остановился. — Приходи завтра сюда в двенадцать. — Зачем? — Посмотрим, можно ли из тебя сделать что-нибудь нормальное. Риндо фыркнул. — Не обещай невозможного. Такемичи несколько секунд молчал. — Хорошо. И ушёл. Ран смотрел ему вслед с лёгкой улыбкой. — Он мне нравится. — Потому что проблемный? — Потому что странный. Риндо поправил очки. — Мне не нравятся его глаза. — А мне наоборот интересно, почему ребёнок смотрит так, будто уже прожил полжизни. Холодный воздух медленно тянулся вдоль узких улиц. Где-то далеко шумели машины, мигали вывески магазинов, кто-то громко смеялся возле автоматов с напитками, но Такемичи шёл так, будто всего этого не существовало. Руки в карманах. Плечи немного опущены от усталости. Разбитые костяшки всё ещё жгло после тренировки. А в голове было тихо. Слишком тихо. Он медленно шёл вдоль реки, глядя на тёмную воду. Когда-то в такие моменты он бы чувствовал обиду. Злость. Усталость. Может быть, даже страх перед завтрашним днём. Но сейчас — ничего. Только сухие мысли. Факты. Анализ. Завтра всё начнётся снова. Это даже не звучало грустно. Скорее как констатация. В школе снова будут толкать. Называть странным. Спрашивать, почему он смотрит так жутко. «Пустышка». «Мертвец». «Псих». У детей фантазия была довольно примитивной. Такемичи помнил момент, когда случайно услышал один чужой разговор за школой. — Ставлю тысячу иен, что завтра у него будет синяк под левым глазом. — Не-а, в прошлый раз было слева. В этот раз справа. — Тогда две тысячи на правый. Смех. Будто это игра. Словно он не человек, а какой-то грязный бездомный пёс, на котором можно заработать карманные деньги. Такемичи тогда просто молча стоял за углом и слушал. Без обиды. Без злости. Хотя... нет. Что-то тогда всё же было. Не эмоция. Скорее лёгкое непонимание. Людям правда так весело? Ему было трудно это понять. Когда-то он умел копировать чужие чувства и реакции, поэтому казался «нормальным». Мог улыбнуться в нужный момент. Мог изобразить страх или стыд. А теперь — нет. И люди это чувствовали. Их пугало то, что Такемичи не реагирует правильно. Когда его били — он не плакал. Когда над ним смеялись — не злился. Когда угрожали — не боялся. И из-за этого становилось только хуже. Потому что люди жестоки к тому, чего не понимают. Такемичи тихо выдохнул, сворачивая в узкий переулок. Он уже давно понял одну простую вещь: против одного он ещё мог что-то сделать. Быстрый удар. Правильная стойка. Немного опыта. Но когда их трое... или четверо... Одиннадцатилетнее тело просто не выдерживало. Его валили на землю. Били ногами. Смеялись. И даже тогда Такемичи чаще думал не о боли, а об ошибках. Нужно было сместить вес раньше. Нельзя было открывать левый бок. Нужно тренировать скорость. Будто собственная жизнь превратилась для него в постоянный анализ. Он снова вспомнил Хайтани. Ран. Громкий. Расслабленный. Опасный. Человек, который улыбается даже тогда, когда ломает кому-то нос. И Риндо. Более спокойный. Более холодный. Умный. Такемичи заметил, как внимательно тот смотрел на него всё это время. Будто пытался понять, что с ним не так. Странные, — подумал Такемичи. Но впервые за долгое время это не звучало плохо. Они хотя бы не смотрели на него как на мусор. Скорее... как на что-то непонятное. Он свернул в знакомый двор. И мысли сразу стали тяжелее. Потому что впереди был дом. Такемичи уже знал, что там будет. Крики. Грохот. Запах алкоголя. Возможно, кровь. Может, в этот раз отец просто накричит. А может — нет. Это была своеобразная лотерея. Свет в квартире горел. Плохо. Такемичи молча посмотрел на старую дверь подъезда. Его тело было уставшим после тренировки. Руки болели. На рёбрах всё ещё оставались старые синяки. Но он всё равно спокойно пошёл вверх по лестнице. Без колебаний. Потому что страха не было. Иногда ему казалось, что это даже неправильно. Нормальный человек должен был бы бояться. А он — нет. Лишь лёгкая пустота внутри. Когда Такемичи вставил ключ в дверь, из квартиры уже донёсся громкий крик отца. — Где этот урод?! Тишина. Потом тихий голос матери. Слишком тихий. Испуганный. Такемичи прикрыл глаза на секунду. А потом спокойно открыл дверь и вошёл внутрь. Как только дверь тихо закрылась за спиной Такемичи, воздух в квартире будто сразу стал тяжелее... Тесный коридор встретил его привычным хаосом: старые ботинки, разбросанные возле стены, потрескавшаяся лампочка под потолком, мигающая жёлтым светом, и запах — смесь алкоголя, пыли и старого дерева. Из кухни доносился шум телевизора. Кто-то из соседей за стеной ругался, но здесь это уже давно никто не слушал. Такемичи даже не успел снять обувь. — Ты ещё и вернулся?! Голос отца резко прорезал тишину. Он стоял в конце коридора, пошатываясь, с бутылкой в руке. Глаза красные, лицо перекошено злостью, которую он даже не пытался скрывать. — Где ты шлялся?! Что я тебе говорил?! Такемичи спокойно поднял взгляд. Тот самый взгляд. Пустой. Будто он смотрит не на человека, а просто на препятствие в коридоре. Именно это и стало искрой. Отец резко бросил бутылку в сторону — стекло ударилось о стену и разлетелось мелкими осколками. — Я с тобой разговариваю, урод! Шаг. Ещё один. Коридор был узким, почти душным. Здесь некуда было отступать. — Ты думаешь, если молчишь, я тебя не слышу?! Удар прилетел быстро. Такемичи не успел полностью уклониться — только немного отвернул голову. Боль резко разлилась по щеке. Но выражение лица он не изменил. Будто это было... просто что-то, что произошло. Отец замер на секунду. — Почему ты... смотришь на меня так? Такемичи молчал. Это молчание снова разозлило его больше, чем любой ответ. — Отвечай! Ещё один удар. На этот раз сильнее. Такемичи отлетел немного назад, упёрся в стену. Из кухни выглянула мать, но сразу же испуганно отступила назад, будто дверь могла её спасти. Она ничего не сказала. Как всегда. ... Подъезд был старым, сырым и тёмным. Стены покрыты трещинами, местами облезла краска, на лестнице постоянно пахло сигаретами и сыростью. В этом доме жили разные люди. Но все они давно усвоили одно правило: не вмешиваться. На первом этаже сидел мужчина в домашних тапочках и читал газету, будто ничего не слышал. Женщина с пакетом продуктов поднималась по лестнице и даже не подняла глаз, когда из квартиры сверху снова раздался крик. Двое подростков возле окна смеялись и что-то листали в телефоне. — Опять там, — пробормотал один. — Да забей. Это не наше дело. И они пошли дальше. Когда-то здесь пытались вмешиваться. Соседка с третьего этажа вызывала полицию. Кто-то даже стучал в дверь. Но это ничего не изменило. После этого криков стало больше. А синяки — глубже. Поэтому люди просто перестали реагировать. Это стало частью дома. Как скрип лифта. Как запах старых стен. Как ночные ссоры за тонкими перегородками. ... В квартире Такемичи медленно поднялся с пола. Его щека горела. Но он даже не прикоснулся к ней сразу. Лишь спокойно посмотрел на отца. Алекситимия, — вспомнил он слово, которое когда-то слышал раньше. Состояние, когда эмоции вроде бы есть, но их нельзя различить или почувствовать правильно. У него это было не совсем так. Он не путал эмоции. Он их просто... не испытывал. Или они были настолько тихими, что не доходили наружу. И поэтому он выглядел странно. Неправильно. Отец тяжело дышал, сжимая кулаки. — Ты меня доведёшь... Такемичи молча наклонился, поднял валявшийся ремешок рюкзака и поправил его. Спокойно. Будто ничего не произошло. Это было хуже любого ответа. Отец резко развернулся и ушёл в комнату, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Тишина снова накрыла коридор. Такемичи тихо закрыл за собой дверь комнаты и сразу почувствовал, как тишина внутри становится почти физической. Квартира всё ещё хранила отголоски криков из коридора, но здесь, в его маленьком пространстве, всё будто сжималось до одного квадратного метра реальности. Комната была крошечной. Не «маленькой» в обычном смысле — а именно тесной до предела. Один старый футон, лежащий прямо на полу. Шкаф с перекошенными дверцами. Две полки с несколькими вещами: одежда, тетради, пустая бутылка воды. И тонкий коврик, который скорее скрывал трещины в полу, чем добавлял уюта. Окна не было. Только маленькая вентиляция под потолком, из которой иногда тянуло холодом. Но Такемичи это не раздражало. Он знал, что это временно. Скоро мы переедем, — спокойно мелькнуло в голове. Родители будут чаще ездить. Меньше времени дома. Меньше шума. Эта мысль звучала не как надежда. Скорее как логический факт, который просто должен случиться. Он медленно сел на футон и достал аптечку с полки. Руки немного дрожали — не от боли, а от нагрузки после дня. Такемичи открыл маленький контейнер и начал обрабатывать раны. Щёку жгло. Костяшки на руках были разбиты. На рёбрах остались старые синяки, которые снова напомнили о себе, когда он прикоснулся к коже. Антисептик щипал, но лицо Такемичи оставалось спокойным. Ни единой реакции. Ни звука. Ни гримасы. Только ровные, точные движения. Будто он делал это не с собой, а с кем-то другим. Когда он закончил, медленно лёг на футон. Потолок был низким. Воздух — немного затхлым. И тишина. Та самая тишина, которая должна была успокаивать. Но сон не приходил. Такемичи закрыл глаза. ...ничего. Он перевернулся на бок. ...снова ничего. Мысли не были хаотичными. Наоборот — слишком чёткими. Школа. Подъезд. Крики. Драки. Тренировки. Хайтани. Всё это шло ровными кадрами, без эмоциональной окраски. Завтра не пойду в школу. Это решение тоже не вызвало сомнений. Пойду на площадку. Простой план. Как список дел. Он лежал и смотрел в темноту, которая здесь была почти абсолютной — без окна комната не получала даже лунного света. И именно в этой темноте стало заметно другое. Тело уставшее — да. Но мозг... не останавливался. Сон не приходил уже несколько дней после возвращения в это время. Будто что-то внутри не позволяло «выключиться». Не страх. Не тревога. Скорее привычка всё контролировать. Постоянно оценивать. Анализировать. Быть настороже. Такемичи медленно открыл глаза. Почему не спится? Вопрос был без эмоций. Просто любопытство. Он сел на футоне, прислонившись спиной к стене. Тишина комнаты стала ещё плотнее. Где-то в подъезде снова раздался крик. Потом смех. Потом двери лифта. Обычный дом. Обычная жизнь. Но для него — нет. Такемичи медленно закрыл глаза ещё раз, на этот раз не пытаясь уснуть. Просто сидел в темноте. И ждал утра.