Карминовая вечность

Тяжелая дубовая дверь художественного класса со скрипом поддалась, и в душный, пропитанный запахом льняного масла и жженой кости полумрак мастерской проскользнул Уилл. Шаг его был поспешным, почти виноватым. Из-под полы грубого суконного плаща, влажного от утренней измороси, виднелся завязанный наспех ворот сорочки. В классе царило то сосредоточенное, монотонное шуршание, которое бывает лишь тогда, когда подмастерья гильдии увлечены натурным классом. — Вы опаздываете, Байерс, — не оборачиваясь, глухо произнес магистр, чей силуэт отчетливо выделялся на фоне высокого стрельчатого окна. — Искусство не терпит нерадивости, а солнце в этих краях слишком скупо, чтобы растрачивать его утренние часы на сон. Уилл лишь безмолвно склонил голову, чувствуя, как к щекам приливает жар. Он поспешил к своему мольберту, стоявшему в самом углу, где тени сгущались охотнее всего. — Опять читал до рассвета свои хроники? — едва слышно прошептал Дастин, сидевший по правую руку. Его пальцы, перепачканные сангиной, быстрыми штрихами намечали контур гипсового слепка. Слева послышалось сухое, сдержанное фырканье. Макс, не отрывая взгляда от своего планшета, точила уголь коротким, острым резцом. Каждое движение ее руки было резким, точным, словно она высекала рисунок из камня, а не наносила его на пористую бумагу. — Оставь его, Хендерсон, — тихо, но властно бросила она, едва шевеля губами. — У нашего Уилла вечно такой вид, будто его мысли блуждают в преддверии преисподней, а не в стенах этой Богом забытой академии. Уилл не ответил. Он достал из кожаного подсумка кусок прессованного угля, но рука его, обычно столь послушная и легкая, замерла над чистым листом. В груди щемило от странного, необъяснимого беспокойства. Деревня Хоукинс, зажатая между зловещими вековыми дубравами и холодными топями, казалась сегодня особенно притихшей, словно затаившей дыхание перед бурей. Поселение полнилось слухами об оживших покойниках, а в темных тавернах шептались о древнем, проклятом дворянском роде Уилеров, чье заброшенное поместье веками спало в самой чаще. Уилл, погруженный в свои фантазии, не верил в сказки для темного люда. Ему была необходима эта ночная осязаемость — живая, дышащая тьма, которую невозможно было постичь при свете тусклых цеховых лампадок. Глубокая ночь наступила внезапно, укутав убогие деревянные дома непроницаемым саваном. Нарушив все запреты здравого смысла, Уилл выскользнул из дома. В руке его покоился тяжелый, кованый ручной фонарь. Слюдяные пластины, заменявшие стекло, пожелтели от времени и копоти, и сквозь них едва пробивался зыбкий, мечущийся свет единственной восковой свечи. Путь к лесной поляне казался бесконечным исхождением во ад. Ночной бор не просто спал — он дышал, как огромное, притаившееся чудовище. Плотный, молочно-белый туман выползал из низин, свиваясь кольцами вокруг голых стволов вековых дубов. В его колыхании Уиллу то и дело мерещились уродливые силуэты. Воздух сделался настолько густым и промозглым, что каждый вдох давался с трудом, оставляя на губах солоноватый привкус сырости. Свет кованого фонаря едва пробивал эту белесую пелену. Фитиль внутри слюдяного короба исходил чадом, и слабая свеча, казалось, боролась за жизнь. Сучья над головой переплетались в уродливые готические своды, полностью закрывая небо; ни одна звезда, ни один лунный луч не проникали сквозь этот плотный полог. Уилл шел вперед, ориентируясь лишь на память и на то жуткое, магнетическое притяжение, которое волокло его против воли. Под его сапогами хлюпала черная, жирная грязь, а корни, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, то и дело цеплялись за полы его плаща, словно пытаясь удержать, повернуть назад, спасти. Наконец деревья расступились, образовав роковое полукружие. Поляна. Исполинский старый вяз высился посреди нее, точно алтарь. Уилл поставил фонарь на поросший мхом валун, достал планшет и коснулся бумаги углем. Но едва черная пыль легла на полотно, как природа вокруг словно умерла. Исчез даже едва уловимый шелест ветра. Пламя внутри фонаря испуганно припало к фитилю, окрасив окружение в зловещий, багровый оттенок. За спиной Уилла раздался шорох — мягкий, едва различимый, будто тяжелый бархат скользнул по палой листве. — Смертные столь беспечны в своем любопытстве, — раздался голос, от которого у Уилла перехватило дыхание. Этот звук не был человеческим. Он вибрировал на такой низкой, бархатистой частоте, что отозвался дрожью где-то в подреберье. Уилл резко обернулся, вскидывая фонарь. Луч света выхватил из темноты лишь очертания высокой, пугающе неподвижной фигуры, облаченной в глухой ночной плащ из дорогого сукна. Лицо незнакомца оставалось скрыто глубоким капюшоном, но в узком просвете, точно два тлеющих угля, на мгновение вспыхнули потусторонним, голодным багрянцем глаза существа. От этой фигуры веяло таким могильным, концентрированным холодом, что воздух, вырывавшийся из груди Уилла, превращался в густой пар. Ужас — первобытный, парализующий волю — затопил сознание художника. Тяжелая кожаная сумка с драгоценными склянками пигментов и углями с глухим стуком выскользнула из его онемевших пальцев, рассыпавшись по сырой траве. Он испугался того, что мог увидеть во тьме, если бы капюшон упал. Не помня себя от страха, Уилл бросился назад, к деревне, слыша лишь безумный стук собственного сердца и воображаемый леденящий шелест погони за спиной. Весь следующий день Уилл провел словно в лихорадочном бреду. Дастин и Макс то и дело бросали на него обеспокоенные взгляды, но он упорно молчал, не в силах облечь свой кошмар в земные слова. Наступившая ночь обратилась для измученного разума юноши в затяжную пытку. Уилл лежал в своей крошечной каморке под самой кровлей, вслушиваясь в мерный, давящий стук дождевых капель по черепице. Лампада на столе едва теплилась, испуская тонкую струйку сизого дыма. Около трех часов пополуночи комната вдруг наполнилась осязаемой, зловещей стужей. Пространство словно сузилось, а звуки внешнего мира — шум дождя, скрип старых балок — мгновенно стихли, отрезанные невидимой стеной. По коже Уилла пробежала морозная волна. Волоски на руках встали дыбом, каждая клеточка его тела вопила об опасности. Он медленно, преодолевая сковывающий мышцы наливной страх, повернул голову к окну. На широком дубовом подоконнике, абсолютно бесшумно, возник соткавшийся из ночного мрака силуэт. Тот самый. Тяжелые складки его плаща были тронуты ночной влагой, но существо, казалось, принадлежало иному миру, где законы природы не имели силы. На колени незнакомца была бережно возложена грязная кожаная сумка Уилла, оставленная им в лесу. Уилл оцепенел. Губы пересохли, в горле встал ком. Он хотел закричать, но челюсть словно свело судорогой. Мистический, гипнотический ужас сковал его конечности. Уилл просто смотрел, как существо медленно опускает бледные, длинные пальцы на кожаный ремешок сумки. Вампир поднялся. Его движения обладали той плавной, завораживающей грацией, какая присуща крупным хищникам перед броском. Ни единого звука, ни единого лишнего жеста. Он сделал шаг вперед, медленно приближаясь к постели Уилла. Время словно растянулось, превращая каждый его шаг в вечность. В полумраке каморки проступила лишь безупречно точная, бледная линия его подбородка и плотно сжатые, лишенные красок губы. — Ты обронил свои земные орудия, художник, — голос незнакомца прозвучал негромко, но этот интимный, рокочущий тембр заставил сердце Уилла пропустить удар. — Мне они без надобности. Но твое умение... может послужить моему клану. Уилл судорожно вжал спину в деревянное изголовье кровати, чувствуя себя птицей перед взором змеи. — Завтра. В час, когда луна достигнет зенита. На том же месте, — раздельно, словно вбивая гвозди в сознание юноши, произнесло мистическое существо. — Ты придешь со своими принадлежностями. И запечатлеешь мой лик. Если дерзнешь ослушаться... я вернусь. Но тогда цена моей снисходительности будет иной. Страх, достигший своего апогея, породил в душе Уилла странную, лихорадочную дерзость. Разум, истощенный паникой и бессонницей, выдал слова, которые ни один смертный не должен был произносить перед лицом бездны. Из чистой нервозности Уилл ляпнул первое, что пришло в голову. — И... и как же мне запечатлеть то, что скрывается во тьме? — выдохнул Уилл, и его голос, хоть и дрожал, прозвучал отчетливо в гробовой тишине комнаты. — Твое... твое чудовищное нутро не отразит ни один земной уголь. Оно мертво и уродливо. Воздух в комнате словно застыл, превратившись в лед. Существо замерло. В следующее мгновение, быстрее, чем человеческий взор мог уловить перемещение, вампир оказался вплотную к Уиллу. Он навис над ним, практически прижав своим весом к матрасу, хотя физического прикосновения так и не последовало. Уилл почувствовал, как чужое дыхание — морозное, с тонким шлейфом лесных трав и едва уловимым, пьянящим запахом железа — коснулось его кожи. Вампир наклонился к самому уху юноши, сокращая расстояние до опасного, интимного предела. Твердый, пугающе острый кончик клыка едва заметно, намеренно медленно скользнул по нежной коже на шее Уилла, заставив того судорожно втянуть воздух и замереть. От этого прикосновения у Уилла по всему телу пробежали мурашки, а сердце забилось на грани осязаемого обморока. — Мое нутро, говоришь? — заговорщически, обжигающим холодом шепнул он прямо в его слух, и в этом шепоте сквозила темная, сдерживаемая страсть. — О, маленький творец... Ты еще будешь молить меня о том, чтобы я позволил тебе коснуться этой тьмы. Запасись кармином и киноварью, художник. Тебе понадобятся все самые темные, самые жаркие оттенки моей крови, дабы передать то, что я сотворю с тобой, если ты опоздаешь хотя бы на долю мгновения. Когда Уилл, ловя ртом разреженный воздух, открыл глаза, у кровати уже никого не было. Лишь на полу покоилась его очищенная от грязи сумка, а в пространстве каморки все еще витал этот пугающе, но странно манящий аромат ночного леса. Первое столкновение завершилось, оставив после себя лишь звенящую тишину и неизбежность грядущей ночи.