Карминовая вечность

Утреннее солнце так и не сумело пробиться сквозь свинцовые тучи Хоукинса, оставив деревню в сыром, сером мареве. Юноша сидел за дальним верстаком гильдии, чувствуя себя живым мертвецом. Его пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение леденящего прикосновения клыка, подрагивали, когда он растирал пестиком тяжелые, похожие на засохшие капли крови зерна высушенного кармина. — Ты слишком усердствуешь с красным, — Макс возникла за его спиной бесшумно, точно тень, заставив художника вздрогнуть и едва не просыпать драгоценный порошок на деревянный пол. Она оперлась ладонями о край верстака, внимательно вглядываясь в его побледневшее лицо. Ее рыжие волосы, стянутые в тугую косу, отливали медью в тусклом свете лампы. В полумраке мастерской ее взгляд казался слишком проницательным — Макс замечала то, на что другие закрывали глаза. — Для чего тебе столько киновари и кармина? — спросила она тихо, кивая на глиняные пиалы. — Магистр задал нам натюрморт в пастельных тонах. Ты собираешься писать полотно для алтаря? Или... Она сделала паузу, и юноша почувствовал, как внутри все сжалось от ужаса. Макс сделала шаг ближе, ее взгляд на мгновение скользнул по высокому вороту его сорочки, который он сегодня завязал под самое горло, скрывая бледную кожу. — Или ты что-то скрываешь? На рынке только и говорят, что о тварях из чащи. Сегодня утром охотники нашли у реки разорванную лань. Кровь выпущена до капли. Староста поговаривает о вызове карателей из столицы. — Это просто волки, Макс, — глухо ответил он, не поднимая глаз и продолжая с тихим, монотонным скрежетом вращать пестик. — Зима близко, звери голодают. А краска... мне нужен глубокий цвет для собственного наброска. Ночного наброска. Девушка долго молчала, изучая изгиб его напряженных плеч. В ее глазах мелькнуло сомнение, смешанное с искренней тревогой, но она лишь сухо хмыкнула и отошла к Дастину, который на другом конце класса яростно спорил с магистром о преломлении света в линзах. Художник выдохнул, лишь когда дверь за ней закрылась. Он перелил густое, маслянистое варево цвета спелой вишни в крошечный стеклянный флакон и спрятал его в самую глубину своей кожаной сумки. Часы на ратуше неумолимо отсчитывали время до его личного падения в бездну. Зенит луны застал юношу на пороге лесной чащи. В эту ночь мрак казался еще более осязаемым, почти живым. Туман не просто полз по земле — он клубился у самых колен, словно пытался связать ноги художника, уберечь его от рокового шага. Старый кованый фонарь в его руке исходил чадным, сизым дымом, а слюдяные окошки покрылись изнутри черной копотью, отчего зыбкий свет свечи казался кровавым пятном, плывущим во тьме. Каждый шаг давался с трудом. Лес давил на сознание, шуршал невидимыми крыльями над головой, скрипел столетними сучьями. Ему казалось, что деревья расступаются перед ним лишь для того, чтобы сомкнуться за спиной, отрезая любой путь к спасению. В воздухе стоял тяжелый, сладковатый запах прели и озона — предвестник бури, которая затаилась где-то в вышине. Когда он наконец ступил на роковую поляну, его сердце билось так сильно, что эхо, казалось, разносилось по всей округе. Старый вяз высился посреди серого лунного диска, точно гигантский скелет. — Ты точен, маленький творец, — голос соткался из морозного воздуха прямо за его правым плечом. Юноша резко обернулся, едва не выронив фонарь. Незнакомец стоял в трех шагах от него, прислонившись спиной к узловатому стволу вяза. В эту ночь он не скрывал своего величия. На нем был тяжелый камзол из черного бархата с высоким, расшитым серебряной нитью воротом, подчеркивающим пугающую, смертную бледность его кожи. Его темные кудри были слегка растрепаны ночным ветром, а глаза — огромные, бездонные омуты — отражали холодное сияние луны с легким, едва заметным багровым отливом в самой глубине зрачков. Художник по-прежнему не знал, как зовут это существо, и от этого неизвестность пугала еще сильнее. — Садись, — приказал вампир. Его голос, низкий и бархатистый, вибрировал, подчиняя волю парня, лишая его способности сопротивляться. Юноша послушно, словно во сне, опустился на поваленное бревно. Пальцы онемели от холода, когда он доставал плотную бумагу и флакон с кармином. Он установил фонарь так, чтобы свет падал на резкое, аристократическое лицо существа, обнажая каждую безупречную деталь его хищной красоты. Первые штрихи угля ложились на бумагу с тихим, сухим шуршанием. Художник заставил себя смотреть — долго, пристально, как того требовало его ремесло. Он переводил взгляд с бумаги на таинственного незнакомца, улавливая безупречную линию его скул, тонкие, плотно сжатые губы и тот самый опасный, завораживающий излом бровей. Вампир не двигался. Он замер, подобно мраморному изваянию в фамильном склепе, но юноша кожей чувствовал, как этот неподвижный взгляд сканирует его, проникая под одежду, под кожу, прощупывая каждый удар его испуганного сердца. — Твои руки дрожат, — не разжимая губ, негромко произнесло существо. Звук его голоса в абсолютной тишине леса прозвучал подобно удару колокола. — Это от холода... или от осознания того, насколько близко ты стоишь к своей гибели? — Вы... вы пугаете меня, милорд, — выдохнул юноша, ориентируясь лишь на горделивую осанку и дорогие одежды своего ночного визитера. Напряжение между ними сгустилось, превращаясь в нечто осязаемое, душное, несмотря на лесной мороз. Незнакомец издал тихий, гортанный смешок. В одно мгновение — быстрее, чем парень успел моргнуть — вампир оказался рядом. Отрезок пространства между ними просто перестал существовать. Он опустился на колено перед художником, его тяжелый плащ накрыл ноги юноши, отсекая его от остального мира. — Милорд? — существо наклонило голову, и его темные глаза оказались в нескольких дюймах от лица парня. — В твоих устах это звучит почти как молитва. Но я не бог, маленький творец. И я не прощаю ошибок. Бледная, ледяная рука поднялась и длинными, тонкими пальцами обхватила запястье художника, останавливая движение кисти. Юноша судорожно втянул воздух — прикосновение было настолько холодным, что показалось ожогом. Но за этим холодом скрывалась невероятная, пугающая сила. Вампир медленно повернул его руку ладонью вверх. На указательном пальце остался след густого, не успевшего высохнуть кармина. Мистическое существо завороженно уставилось на эту багряную каплю на коже человека. Его зрачки расширились, полностью поглотив радужку, а по венам вокруг глаз пробежали тонкие, темные сеточки. Юноша замер, не в силах пошевелиться, завороженный этим преображением хищника. Незнакомец медленно поднес ладонь художника к своим губам. Его дыхание — леденящее, пахнущее зимней хвоей и сладковатым железом — опалило кожу. Кончик его бледного, острого языка медленно, подчеркнуто чувственно слизнул красную краску с пальца юноши. Художника пробила крупная дрожь. Это не было страхом — это была чистая, первобытная судорога удовольствия и ужаса, прошившая его позвоночник до самого копчика. Мурашки лавиной окатили тело, а внизу живота потянулся сладкий, тяжелый узел. Вампир прикрыл глаза, пробуя вкус пигмента, и на его бледных губах остался кровавый след, сделавший его образ пугающе порочным. Он открыл глаза, и в них горел чистый, неразбавленный голод, смешанный с чем-то темным, собственническим. — Кровь земли... — прошептал незнакомец прямо в губы юноше, приближаясь так близко, что их ресницы почти соприкоснулись. — Ты пытаешься воссоздать меня с помощью мертвой глины, художник. Но твоя собственная кровь... она поет гораздо слаще. Она бьется здесь, — его ледяной палец переместился на шею юноши, как раз туда, где под тонкой кожей отчаянно колотилась жилка, — подгоняемая твоим восхитительным, грешным страхом. Вампир прижался своим телом к коленям художника, заставляя того откинуться назад. Свободной рукой существо мягко, но непреклонно запустило пальцы в волосы на затылке юноши, фиксируя его голову. Парень судорожно выдохнул, его губы приоткрылись в немом призыве. Он понимал, что должен бежать, должен кричать, но его тело больше не принадлежало ему — оно полностью подчинилось этой ледяной, властной страсти, которая обещала либо вечное блаженство, либо скорую смерть. Незнакомец наклонился ниже, его губы коснулись пульсирующей кожи на шее, и в этот момент над лесом с оглушительным треском разорвался первый удар надвигающейся грозы, ознаменовав начало их общего безумия.