Карминовая вечность

Первые предрассветные сумерки застали художника на самой границе леса. Гроза, так и не разразившаяся полноценным ливнем, ушла на восток, оставив после себя лишь тяжелый, удушливый туман и редкие, крупные капли, падающие с вековых дубов. Юноша шел, едва волоча ноги; его одежда насквозь пропиталась сыростью, а пальцы, всё еще хранившие карминовые разводы, окоченели так, что он едва удерживал дужку остывшего фонаря. Шея в том месте, где кожи касался острый клык существа, горела фантомным, сухим жаром. Физически вампир не оставил раны, но ментальное клеймо этого прикосновения въелось глубоко под кожу. Самым страшным для художника было то, что внутри него, помимо первобытного ужаса, пустило корни иное, глубокое и постыдное чувство — томительное, болезненное ожидание следующей ночи. Он проскользнул в свои покои под крышей гильдии, когда колокол ратуши едва отбил пять часов утра. Скинув мокрый плащ, парень подошел к треснувшему зеркалу в углу каморки. В тусклом сером свете, пробивавшемся сквозь слюдяное оконце, на него смотрело бледное лицо с темными кругами под глазами. На шее, как раз над ключицей, виднелось небольшое красноватое пятно — след от ледяного пальца существа. Художник судорожно застегнул ворот сорочки до самого подбородка, затянув шнуровку так туго, что стало трудно дышать. В мастерской гильдии в этот день пахло не только красками, но и сухим, едким дымом. Ученики испуганно шептались по углам, напрочь забыв о натурных штудиях и гипсовых слепках. — Они приехали на рассвете, — Дастин сидел на подоконнике, нервно перебирая пальцами листы старинной хроники. Его круглое лицо выражало редкую смесь научного любопытства и глубокого, суеверного страха. — Пятеро всадников в черных плащах с серебряными крестами. Из самого престольного града. Охотники за нечистью, Уилл. Точнее... Инквизиция. У юноши на мгновение остановилось сердце. Он замер у своего мольберта, сжимая в руке угольный карандаш. — Инквизиция? — тихо переспросил он, стараясь, чтобы его голос не сорвался. — Зачем они здесь? Староста ведь говорил, что на ланей нападают волки. — Волки не оставляют тела пастухов нетронутыми, забирая лишь кровь, — отрезала Макс. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдала за площадью внизу, где у таверны толпились чужаки. Ее рыжие волосы казались кровавыми в полумраке класса. — Эти люди... они привезли с собой серебряные цепи и жаровни для ведьм. Дастин говорит, они ищут не просто зверя. Они ищут гнездо древнего клана, который, по легендам, спит в нашей чаще. Макс резко повернулась и в упор посмотрела на художника. Ее глаза сузились, подмечая каждую деталь — и его мертвенную бледность, и слишком туго затянутый, непривычный для теплого помещения ворот сорочки. — Эй, — она подошла ближе, ее шаги прозвучали пугающе отчетливо в притихшем классе. — Ты сегодня сам не свой. И почему ты так оделся? В мастерской душно от жаровен. — Мне... мне холодно, Макс, — соврал он, отводя взгляд к чистому холсту. — Должно быть, лихорадка. Я вчера долго бродил у реки в поисках глины для пигментов. Дастин оторвался от своей книги и подозрительно прищурился. — Смотри у меня, Байерс. Эти каратели не разбираются, кто болен, а кто проклят. Если они увидят у кого-то признаки «дурной крови» или лихорадки, которой не могут найти объяснения, они запрут тебя в подвале ратуши до выяснения обстоятельств. Их предводитель... он выглядит так, словно готов сжечь всю деревню ради одной капли святой воды. Юноша сглотнул вязкую слюну. Опасность сжимала кольцо. Теперь его ночные походы в лес были не просто безумием — они стали государственной изменой и смертным грехом в глазах церкви. Если незнакомец из леса решит явиться в деревню или если Инквизиторы найдут наброски его лица... Художник опустил взгляд на планшет. Там, скрытый под слоем чистой бумаги, лежал утренний рисунок — неоконченный силуэт высокого существа с резкими скулами и темными кудрями, проступающий сквозь карминовую дымку. Это была его тайна. Его личное, порочное проклятие. Когда наступила ночь, Хоукинс погрузился в абсолютную, мертвую тьму. По приказу Инквизиции в окнах запрещено было зажигать даже сальные свечи — любой свет мог привлечь тварей из чащи. Деревня вымерла. На улицах слышался лишь тяжелый шаг дозорных и звяканье их железных панцирей. Юноша лежал на своей узкой постели, не снимая одежды. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он знал, что идти в лес сегодня — верная гибель. По опушке выставлены кордоны с собаками и арбалетами. Но внутри него всё горело от того самого холода, который оставил на его шее безымянный милорд. Ровно в три часа ночи комната вдруг затихла. Звуки шагов стражников на площади внизу мгновенно растворились, словно их поглотила вата. Пламя одинокой лампады на столе уменьшилось до размеров булавочной головки и окрасилось в мертвенно-синий цвет. Воздух стал ледяным. Каждая клеточка тела художника отозвалась дрожью. Он медленно повернул голову к окну. Но подоконник был пуст. Туман за слюдяным стеклом клубился, принимая причудливые формы, но существа не было. Художник приподнялся на локтях, вглядываясь во мрак каморки. Тишина давила на барабанные перепонки. И вдруг он почувствовал, как матрас за его спиной слегка просел под чужим, неосязаемым весом. — Ты не пришел на поляну, маленький творец, — раздался шепот прямо над его макушкой. Этот голос соткался из самой темноты за его спиной. Существо стояло не у окна — оно уже было здесь, в его постели, нависая над ним со спины, точно кошмар, от которого невозможно проснуться. Ледяная, тяжелая ладонь в бархатной перчатке медленно опустилась на плечо художника, прижимая его обратно к подушкам.