Взрослая девочка

6:00. Завибрировал первый будильник. Анна уже не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок съемной квартиры на двадцатом этаже. За окном осенняя Москва только начинала сереть, где-то внизу уже шумела мусорка. Сегодня ей тридцать три. Но по ощущениям — все шестьдесят. Тело ныло. Колени — отдельный разговор. После тридцати они начали напоминать о каждом неудачном приземлении, каждом «лягушатнике» в детстве, каждом «простой, девочка, простой!» от балетмейстера, который верил в нее больше, чем она сама. Она села, свесила ноги с кровати. Голова была чугунной. В последние годы Анна не пила — не потому, что была святая, а потому, что алкоголь мешал нормально дышать на растяжках. Но ощущение похмелья стало ее постоянным спутником. Это было похмелье от несбывшегося. 6:30. Холодная вода из-под крана. Ледяная. Анна плеснула ее в лицо, потом — на шею, потом подставила запястья под струю. Маленький ритуал, который должен был обмануть организм: «Проснись, Аня. Ты еще жива». Она не смотрела в зеркало. Глупо. В тридцать три выглядела хорошо — подтянутая, жилистая, с острыми ключицами и выученной годами осанкой. Но зеркало показывало не морщины. Оно показывало пустоту. 7:00. Завтрак: овсянка на воде, горсть миндаля, зеленый чай без сахара. Анна ела механически, листая ленту в телефоне. Кто-то из бывших по сцене выложил фото с гастролей в Европе. Девчонка лет двадцати пяти, ее бывшая ученица, стояла в красивом прыжке. Анна поставила лайк и отложила телефон. В двадцать три она думала, что к тридцати будет танцевать соло на лучших площадках. В двадцать пять ее выгнали из третьей труппы — «извини, Ань, мы берем молодых». Она ушла преподавать. Не потому что хотела, а потому что больше не могла делать ничего другого. Восемь лет она учила чужих детей делать то, что сама когда-то умела, но полюбила слишком поздно. 8:00. Маршрутка до студии. Анна ехала стоя, держась за поручень. Тело само ушло в полуплие — позвоночник вытянут, живот подтянут, плечи раскрыты. Она даже не замечала этого. Танец стал ее тюремной походкой. Студия называлась «Гранд-па». Вывеска дешевая, внутри — старые станки, зеркала в потеках, натертый линолеум. Хозяйка, грузная женщина Людмила Павловна, любила Анну за бесконфликтность и дисциплину. Анна приходила за час до первого урока, уходила через час после последнего. 9:00. Дети. Младшая группа — шесть-семь лет. Десять птенцов в купальниках, которые еще не умеют вытягивать носок, но уже орут дурниной. — Пятки прижали к полу, — говорит Анна ровным голосом. — Спина прямая. Маша, не смотри в потолок, там танцев нет. Она улыбается, хотя внутри — ничего. Когда-то она мечтала о своем ребенке. С кем? Мужики уходили так же, как и роли в театре. «Ты слишком много работаешь», «Ты странная», «У тебя с головой не все в порядке, Ань». Ей было плевать тогда. Плевать сейчас. Но иногда, глядя на этих детей, она чувствовала тупую боль в груди. 12:00. Взрослые. Женщины за сорок, которые пришли «привести себя в форму» или «исполнить мечту детства». Они были неуклюжими, тяжелыми, но такими благодарными. Анна ставила для них простые связки, по три движения, и хвалила за каждую попытку. Они думали, что она добрая. Она просто знала: время ушло. И у них, и у нее. 14:00. Обед. Банан и протеиновый батончик за дверью, на старом диване, пропахшем потом и хореографией. 15:00–17:00. Время для себя. Анна закрывалась в малом зале, включала музыку — старую, которую танцевала в двадцать — и начинала. Плие, тандю, жете, фондю, фраппе, адажио. Медленно, до дрожи в мышцах, до седьмого пота. Она прыгала. Колени хрустели, но она прыгала. Она вращалась, пока комната не шла кругом. А потом падала на пол и смотрела в потолок. «Я могла бы быть великой», — думала она. Но в детстве она была дурой. Прогуливала тренировки. Учила движения за кулисами, пока другие репетировали неделями. Домашку от хореографа — записывать комбинации, отрабатывать поддержки, тянуть стопу — не делала никогда. Ей все давалось легко, и она возненавидела легкость. Потому что легкость не воспитала в ней дисциплины. А когда талант кончился — а талант кончается у всех, кто только на нем едет, — пришла пустота. 19:00. Дом. Анна варила себе гречку с курицей. Ела под ютуб — канал какой-то девчонки, которая влогит свою подготовку к конкурсам. Шестнадцать лет, кубики на животе, глаза горят. «Эх, — думает Анна. — Ты даже не представляешь, как быстро это пройдет». 21:00. Душ. Ледяной. Потом — мазь для суставов, компресс на колено, таблетка мелоксикама, если совсем плохо. 22:00. Кровать. Она выключает свет и лежит в темноте. Тишина давит на уши. «Если бы я могла все начать сначала… — проносится в голове. — Если бы я тогда, в тринадцать, знала то, что знаю сейчас. Я бы…» Мысль обрывается. Слишком больно. Она засыпает с мокрым лицом. Ей тридцать три. Она танцовщица на пенсии. И ее лучшие дни остались там, где она даже не старалась.

***

Холодок пробежал по позвоночнику. Тело стало легким. Нечеловечески легким. Анна почувствовала, что проваливается, но не вниз, а куда-то внутрь себя, в узкую трубу времени, где пахло старой школой, дешевым стиральным порошком и потом после тренировки. А потом — резкий свет. Она открыла глаза. Над ней был знакомый до мельчайших трещин потолок. Бежевый. С желтым пятном от протечки. На подоконнике — старая мягкая игрушка-обезьяна, которую она получила на день рождения. В углу — балетки, разбросанные как попало. Детская комната. Ее комната. Двадцать лет назад. Анна села на кровати и поднесла руки к лицу. Маленькие. Худые. Без шрамов, без мозолей, без синевы от уколов. Она вытянула ногу — легкая, невероятная подвижная в суставах. Тело звенело, как струна. Из коридора донеслось: «Аня! Вставай! Опоздаешь на тренировку!» Голос мамы. Живой. Анна замерла. Сердце забилось так, что заложило уши. Потом она медленно, очень медленно улыбнулась. — Иду, — сказала она и не узнала свой голос — тонкий, детский, но с интонацией, которой у тринадцатилетней девочки быть не могло. На тумбочке лежал телефон-раскладушка. На дисплее 15 сентября 2005 года. Анна закрыла глаза и выдохнула. У нее есть второй шанс. И она не позволит себе облажаться.